Чтение онлайн

– Извольте не унижаться. Мы уходим в гостиницу. А завтра с утра мы покинем ваш город. Буду уповать, новых загвоздок не возникнет? – попутно замолил он, с давящим на того взором, в тени свечей и желтеющей половины надвигающейся радии.

– Нет, помилуйте, что вы. Я даже…

– Благо демиургу. Премного благодарен, – перебил его виконт, явно не выражая благодарности. – Идем Риба.

Подхватив с пола меч, она хвостиком проследовала за ним, оставив Нуйда в неловком положении у свеч, и вставшей в бледнеющем положении наползающей радии, лоснящемся на кромку стола, где возлежали его взмокшие пальцы, вцепившиеся в дерево.

Когда скрипнувшая дверца в покои открылась, и Гайт в свете сиротливой разгоняющей полумрак свечи на ближайшей тумбе, увидел очертания своего – Сира, и впадающую тень острых ушей низкорослой спутницы, он, ещё сидел, уперев спину на кромку изголовья, но уже вскоре расторопно подпрыгнул, и метнулся к ним босиком, в одной камизе.

– Вас не было так долго, я зачал мыслить вы в беде! – он не сдерживался, и его рябое лицо, пылало, как рыжая копна на голове, стирая крапинки. Но не оспины…

Риба молча часто перестукивая грязными подошвами, устало перевалилась до дальней кровати с широкими бурыми деревянными бортами с вырезанными посередине лианами, у бревенчатой на совесть законопаченной стены, броско сбросив одеяло, прыгнула на её мягкую подстилку опробовав мочи тюфяка, положив ножны обвязанные портупеей в ногах.

Пока Гайт расспрашивал Джоаля о происходящем, тот заметил, что Риба готовиться ко сну и в сей же миг прервал тираду вопросов оруженосца, выставив перед его, не смыкающимся ртом палец.

– Обожди Тощий. Лучше для начала сообщи Калибу и другим о нашем прибытии и здравии, чтобы спали спокойно. Затем ежели у меня хватит сил, я поведаю тебе наш короткий и безвкусный разговор с бароном Нуйдом, – затем у него в животе страдательно пробурчала серенада, и он помянул, что, питаясь исключительно впечатлениями, почти нечего не ел с утра, довольствуясь крохами. – И сыщи чего-нибудь пошамкать. Знаю, у тебя снедь припасена….

Тот, учтиво кивнув, и не помня себя, стуча пятками выбежал без лишних уточнений, не притворив за собой дверь, а, Джоаль под одинокую свечу, и просвет, из пробивавшей себе путь дверного проема, сбросив давивший на лоб и взмокший затылок куаф, решил украдкой уточнить.

– Мне выйти, дабы ты переоделась в интимной обстановке?

Риба кривя курносый нос, сбросила сапоги на половицы, сидя на борту, показывая свои крохотные стопы и четыре пальца свисающих с высокого для неё борта в сторону пола, а её ворсистые драпированные брюки уже были спущены до затертых зеленых коленьев, когда она раскусила суть вопроса, под полузадранными бровями.

– И ты что же то, изволишь выдворяться, покамест я тут расчехляю своё не шибко привлекательное тельце? – она сузила веки, и глянцевая от огонька свечи сапфировая полоса ещё долго не сходила с виконта, а её штаны так и оставались полуспущенными, показывая белесые панталоны.

– Если ты восхочешь… – растягивая пуговицу, окаймленного манжета уверяющее галантно отозвался Джоаль.

Подозрительной Рибе понадобилось каких-то пять секунд, дабы насытиться небольшой искушающей долей власти.

– Не-а. Мне плевать, – она окончательно спустила брюки, стискивая и рубажку, и почти абсолютно нагая (если бы не шаровары на бедрах) забралась под широченное одеяло, переложив меч у скопившей её одежду стены, к которой и повернулась. Её правое ухо с серьгами торчала как флагшток с тиной червлёной копны, и она как маленький бугорок, невзрачно лежала, не подавая вида жизни.

Опешивший от её развязности виконт, аналогично спешно улегся на едва ли такую же мягкую постилку как в его родных покоях. И отягощенный неладными думами, внезапно машинально проговорил, дабы отвести от себя евшую за шею муторность дня.

– Мирной ночи Риба.

Спустя какое-то время, он услышал короткий скабрезный ответ.

– Мирной. Но все что попробуешь в меня пихнуть – откушу.

Закатив глаза, он отвернулся, и, подавив вспыхнувшую как угли злость, в сей же нежданно миг отдался укусившему сну, не дождавшись вестей и столь желанной снеди. Первый день за пределами родных стен замка, уморил его более чем он рассчитывал…

10.

Клайд пробудился раньше Зибилы, и та поняла это не сразу. Она была укрыта, и как ни странно, чувствовала себя отлично. По-летнему занимающаяся анемая лучезарно брезжила, через небольшое разорённое от штор окно, и приятный протиснувшийся зной легкими покусываниями касался её утонченного сухощавого лица. Безродный уже одевал свои надраенные затертые каучуковые сапоги, и уперто не очищенную черную потрепанную куртку, которую было жизненно необходимо отмыть, от въевшейся сухой грязи, которая потрескалась, и отшелушившись стелилась на досках пола отлупливающейся скорлупой. Но он казалось, не замечал её дозволив участливой подруги, справить все прочие не потребные, по её мнению, вещи на обмывку. На куртку она вывел вето. Так же она украдкой приметила, что его волосы, которые она раньше принимала за цвет воронёного крыла, были не в тон его одежде, и даже поблескивали от света.

– Не знала, что ты светлый шатен… хотя нет, ты русый, – сонно отозвалась она, жмурясь и потягиваясь субтильным телом к лучам.

Нацепив перевязь без меча, он, стоя к ней исполосованным рубцами открытом от рубахи бледным боком спокойно ответил, по мере сил.

– Я тоже.

– Ты помыл ради меня голову? – она знала, что это не так, но хотела убедиться, теша себя кроткой грезой, некем поистине нелюбимой девушке. Жалкое и печальное зрелище.

– Ну, можно и так сказать, – развел он, руками нахлобучивая преподнесенные стираные вещи, скрывая испещренное сухопарое тело. Она присела, подобрав под себя тщедушные бедра и колени, откинув покрывало, и посмотрела на него с подозрением, сощурив изумрудно поблескивающие под человеческий разрез веки.

– Значит, до этого ты смекнул, а рот вымыть, нет?

Клайд дыхнул на ладонь и втянул, широко растворяя крылья носа, оседающие миазмы. Скривив до неузнаваемости скуластое лицо, он понял её намек, и, кивнув насупив уста, разразился сухим откровением.

– Ну… так-то я пытался протрезветь, чтобы выбить пару монет…

– У кого? – подпирая коленями более заметно носившую пересекающий алый рубец плоскую грудь, заломила та, поправляя подсвеченную челку с нечеловеческих глаз.

– Об этом я тогда не размышлял, – опять, выдав показное раскаяние, Безродный свыкаясь с постиранными и накрахмаленными штанами и чуть тронутой штопающей ниткой курткой, принялся отходить к выходу, под скрипучие отклики половиц.

– Вот так просто? – на ходу требовательно спросила Зибила, тяжелевшим с каждым словом голосом, и дергающейся индиговой жилкой на тонкой шее.

Он нарочито остановился, прервав стоны досок, и посмотрел на неё с высока, но без пренебрежения в своих серых зеницах, и добавил, на прощание.

– Я мог бы уйти, сулясь, что ворочусь и заберу тебя к новой жизни, но этого не будет. Не из-за тебя, а потому как, я такой. Как ты фискалила: нелюдимый и не ищущий привязанностей. И ты больше прочих, должна разуметь отчего. Засим, прощай.