Чтение онлайн

Винни даже приводила этот стишок на лекциях (разумеется, не показывая жестами на соответствующие части тела) как пример народной метафоры, доказывающий, что маленький ребенок получает одинаковое удовольствие и от еды, и от отправления естественных надобностей.

Но все же от некоторых шуток, что рассказывают взрослые и собирают другие исследователи, Винни просто «с души воротит», как сказали бы ее студенты. Мало того что шутки эти непристойны — они заостряют внимание на той стороне отношений между мужчиной и женщиной, о которой Винни старается поменьше думать. На какие бы высоты наслаждения ни уносил ее секс — а иногда она совершенно теряет голову, — Винни каждый раз возвращается на грешную землю с неприятным осадком на душе. Разум ее считает физическую сторону любви в лучшем случае нелепой, а то и отвратительной. Безусловно, это не самое удачное изобретение природы. Женские органы, на ее взгляд, слишком влажные и слишком запутанные, а мужской и вовсе дурацкий, похожий на розовую поганку. Единственная дочь скромных, даже не в меру стыдливых родителей, Винни только в шесть лет увидела голого мужчину — грудного братишку подруги. Винни была девочка воспитанная и не стала спрашивать, что это за большая мясистая бородавка на животе у бедного малыша. Потом, рассматривая скульптуры в музеях и репродукции в книгах у родителей, Винни поняла, что это уродство есть не только у крошки Бобби, но и у других мужчин, — хотя на картинах и у статуй оно обычно прикрыто листом (полностью или частично). Бывают, правда, мужчины и без этого недостатка (как узнала Винни, когда побывала в Рокфеллер-центре, а в журнале «Лайф» увидела фотографию «Оскара»), Когда Винни узнала правду, ей стало жалко всех мужчин. А через десять лет она впервые увидела возбужденный член, и, несмотря на все ее знания, с первого взгляда он показался ей нездоровым: красный, опухший, воспаленный. Сколько ни боролась Винни с подобными мыслями, они посещают ее и поныне. Она до сих пор не привыкла к наготе секса.

Однако некоторое время спустя Винни все-таки поняла, что секс, при всем своем дурацком, даже отвратительном виде, — занятие очень приятное. Ничего удивительного, с едой ведь точно так же. В устрице или тарелке спагетти на вид тоже нет ничего красивого. Выход прост: заниматься любовью в темноте или с закрытыми глазами. Жаль, не всегда получается. В аспирантуре Винни однажды порвала с очень привлекательным молодым человеком только потому, что напротив его кровати висело огромное, во всю стену, зеркало в золотой раме — из соседнего дома, который снесли. Винни почти все время держала глаза закрытыми, но иногда нет-нет да и приоткрывала их, и при виде собственных худых белых ног на плечах у загорелого, волосатого Пола Кэтлмана ей делалось невыносимо стыдно, а от ее удовольствия не оставалось и следа.

В детстве Винни часто слышала от священника в церкви, куда ходили ее родители, что любовь (разумеется, освященная браком) — благословение Божие. Сама Винни слегка суеверна, однако в Бога не верит, поэтому ни на кого не сваливает вину за акт размножения человека. Но если все же вообразить Бога, который его изобрел, то такой Бог вряд ли будет внушать благоговейный трепет. Винни представляет одного из тех голых толстопузых идолов, которые продаются иногда в лавках восточных редкостей и земным воплощениям которых поклоняются самые неуравновешенные из ее студентов. Именно таких пухленьких божков, с бедной фантазией и грубым чувством юмора, напоминают иногда маленькие дети.

До отъезда из Америки предстоящие полгода воздержания страшили Винни, она с тревогой ждала неудобств, которые внесет оно в ее жизнь, и боялась, что слишком часто придется взывать к воображаемым любовникам. Однако оказалось, что желание уже не мучает ее так часто, как прежде, — должно быть, возраст уже не тот.

Все чаще Винни мечтает о научном признании, а не о любви. Когда она дремлет над книгой или засыпает на взбитых подушках, ей видятся уже не мужские органы, а органы общественные. Их «ухаживания» она принимает все так же тепло и благосклонно, только уже не лежа, а стоя, и вместо любимой черной ночной рубашки на ней черная мантия и цветная шелковая шапочка — как и подобает исследователю, которого удостаивают наград и почетных званий. Винни, как ни печально, женщина своего поколения: при свете дня она стыдится подобных фантазий. Ее студентки-феминистки стеснялись бы их гораздо меньше, чем любовных, даже сочли бы достойными восхищения. Но Винни с детства внушили, что мужчина трудится ради богатства и славы, а женщина ради любви — если не к мужу и детям, то хотя бы к своему делу.

Все-таки зря Винни боялась — она почти не скучает по сексу. Чего ей не хватает, так это нежности и романтической стороны любви, как она ее понимает: неспешных прогулок по лесу, любовных записок, быстрых ласк украдкой на многолюдных вечеринках, взглядов через весь зал в факультетском клубе, всей сложной, тайной жизни, которую делишь с другим человеком. Но ей не привыкать: почти всю жизнь Винни была этого лишена.

А здесь, в Лондоне, Винни думает об этом еще реже — ведь вокруг столько всего интересного! Скажем, сегодня вечером она идет в Английскую национальную оперу с подругой, чудесным человеком и одной из лучших в Англии детских писательниц.

Вечером, в Колизее, на спектакле «Так поступают все», Винни в антракте спускается с балкона и идет на поиски кофе для себя и своей подруги Джейн, которая растянула ногу. Винни надеется, что в буфете на первом этаже будет поменьше народу, но там еще хуже, чем всегда, — целая толпа дюжих парней, все толкаются, и хоть бы один уступил ей дорогу. Винни и раньше замечала, что англичане, в отличие от американцев, всегда спокойно стоят в очередях, но в очереди за спиртным тут же начинают толкаться. Какое-то всенародное сумасшествие — по-видимому, из-за строгих законов о торговле спиртным.

Винни оставляет всякую надежду на кофе и на обратном пути видит на скамейке Розмари Рэдли и Фреда Тернера. То, что они здесь вместе, вовсе неудивительно. Все знают, что они встречаются, даже в «Прайвит Ай» писали о том, что Розмари «развлекается с молодым красавцем преподавателем из Америки». Более того, Розмари отказалась, не иначе как из-за Фреда, от роли в фильме, который снимают сейчас в Италии. Роль была небольшая, но деньги за нее обещали хорошие; да и о добром имени Розмари надо бы побеспокоиться, не девочка уж.

Но влюбленной парочке до сплетен, похоже, дела нет. Они всюду ходят вместе и смотрятся, надо признать, неплохо. Розмари бесспорная красавица, а про Фреда многие друзья Винни говорили, что в профиль он похож на Руперта Брука, — очень лестно, если кому-то нравится такая броская внешность. Разница в возрасте не бросается в глаза, поскольку Фред серьезен для своих лет, а Розмари нежна и игрива. И похоже, они благотворно влияют друг на друга: Фред явно приободрился, а Розмари стала спокойнее. Она по-прежнему перескакивает с темы на тему, но уже не так резко.

Но самое удивительное для Винни даже не то, как Фред смотрит на Розмари (на нее точно так же смотрят все подряд, в том числе и недоброжелатели), а то, сколько внимания Розмари уделяет Фреду.

Как многие актеры, Розмари больше показывает себя, другие ее мало интересуют. К тому же она не может сосредоточиться на чем-то одном больше нескольких секунд, — возможно, именно поэтому она никогда не имела большого успеха на сцене. А телефильмы снимают маленькими кусочками, здесь нужна не тщательно проработанная игра, а всего лишь краткие всплески чувств. Розмари они, безусловно, удаются и на экране, и в жизни (можно сказать, ими она и знаменита).

Обычно Розмари мило порхает от темы к теме, от чувства к чувству, от собеседника к собеседнику, да так стремительно, что теряется не только нить беседы, но затуманивается сам облик Розмари — остается лишь блеск и трепет. То же самое впечатление от ее нарядов. Розмари никогда не следует моде, у нее свой стиль. Все ее наряды мерцают, волнуются, трепещут; она словно и не одета, а окутана чем-то тонким, кружевным, цветастым — вуалями, шарфиками, струящимися прозрачными блузками, длинными юбками, шелковыми шалями с бахромой. Волосы ее тоже как будто все время в движении. Подкрашенные, с разноцветными прядками — от бледно-золотистых до рыжевато-каштановых, — они то завиты мягкими локонами и зачесаны наверх, то ложатся на плечи шелковистым облаком, то рассыпаются во все стороны непослушными завитками.

Однако сегодня Розмари кажется безмятежной как никогда. Волосы падают на лоб мягкой светлой волной, поблескивают серебристо-голубые бусы, струится длинное шифоновое платье с нежными лазурными цветами; глаза следят за Фредом не отрываясь. Ни Розмари, ни Фред сначала не замечают Винни, и заговорить с ними ей удается лишь со второй попытки.

— A-а… Винни, добрый вечер. — Фред вежливо встает, но имя ее произносит с запинкой (она совсем недавно попросила называть ее просто Винни). — Рад вас видеть. Поддержите меня, пожалуйста. Розмари упрямится. Убедите ее, что я прав.