Чтение онлайн

«Русскому офицеру, ныне капралу Саркиссову…Работу во Франции Вы, конечно, найдете, но только физическую. Можно работать на фабрике, заводе, в сельском хозяйстве и т. д. Интеллигентного труда найти почти невозможно. Есть немногие исключения. Но Вам знание французского поможет найти более лучшую, чем у других, физическую работу. Советую Вам после окончания службы запастись рекомендацией Вашего начальства в Легионе и по прибытии в Марсель обратиться к русскому консулу Гомелия. Он поможет Вам получить место через представителя министерства труда, находящегося в Марселе. Так устраиваются все беженцы, попавшие в этот город». Данные источники были опубликованы в журнале «Казачий путь» и находятся в личном фонде А.А. Воеводина ГА РФ. Ф. 6340. Оп.1. Д. Лл.1–2.

Письмо казака Кузьмы Андреевича Чибисова Белокурову 14 ноября 1923 года с поста Метрикюль, написанное им после ранения: «…Жизнь — плохая, здоровья никакого нет. Пошел я в защиту для охраны своего поста. Чтобы выйти туда, надо было взять проклятого камня для товарищей и строить стену. Вот мы и пошли: 4 человека, 2 немца и 2 нас, русских, — капрал Питондра и я. Обошли окружность поста и отправились дальше. Прошли метров 50 или 60, и с дистанции шагов в 8-10 вдруг открылась стрельба по нас. В две минуты мои товарищи легли убитыми по милости Бога. Я вступил с ними [506] в бой, не чувствуя свое ранение в живот. Бой продолжался минут 15. С помощью Господа, я не пал своим духом. Положил вокруг себя трех биков [507] и двоих ранил. С поста мне на помощь выйти было нельзя, потому что арабы вели ружейный огонь по его дверям. Но я отбил всю эту атаку и переполз на пост. Так что, Василий Сергеевич, 8 лет воевал, но такой страсти не видел. Казалось мне, не так страшна смерть, как страшны их рожи. Рана моя — ничего, кишки не тронуты. Привезли меня в госпиталь, и приехал комендант и поздравил меня с Военной Медалью и с боевым подвигом. Вот все мое былое происшествие. Питондру и Горбуленку помяните». Данный источник содержится в личном фонде А. А. Воеводина в ГА РФ. Ф.6340. Оп.1. Д.14. Лл.1–2.

Письмо Чибисова сержанту Белокурову от 27 ноября 1923 г.: «Здравствуйте, дорогой сослуживец, вот первая моя Вам строка! Господин есаул, уведомили ли Вас, что я, по милости Господа Бога, нахожусь жив и здоров, хотя здоровье мое не очень-то. Думаю, что если Бог даст, я стану чувствовать себя лучше. Что делать! Но ничего. Вам желаю всего хорошего в Вашей жизни, дай Бог Вам закончить свою службу и вернуться оттуда живым и счастливо переехать на новое место назначения Вашей службы, где нет таковой. Я — известный Вам сослуживец, казак, подхорунжий Д. О. Чибисов. Затем, Сергей Васильевич, пишу, что я имел, в таком случае, счастье получить от Вас письмо. Я пишу Вам 27 ноября, потом — на перевязку, которая проходит очень болезненно. Вдруг, слышу, дают мне на койку письмо. Я взял в руки эту свою награду, раскрыл ее и стал, во-первых, смотреть — какой-то портрет виден. Лицо — знакомое, но не могу сообразить, чье, потому что мне тогда было очень больно после проклятой перевязки. Затем бросил смотреть, давай читать это письмо. Когда до меня дошло, что на нем — Ваше имя, тогда я стал очень рад, и затихла моя боль в животе, но читал я Ваше письмо со слезами. Значит, еще есть наши люди, которые, хоть и письмом, но помнят меня в этой бедной стране и в таком моем положении… Премного и много благодарю Вас, да еще за то, что получил от Вас 2 конверта. Хотя они — ничто, но для меня — очень дороги, как Вашему вестовому. Это было кстати, так как в течение двух месяцев я сильно издержался деньгами и даже нет ни сантима… И нет знакомых с поста. Награды пока тоже никакой нет, помощи не ожидаю, потому что нет уже наших знакомых русских… И теперь много раз приходится сидеть здесь одному и тоскливо смотреть вниз. Затем спасибо Вам за письмо моей жене. Если есть у Вас русские, то пусть помогут, пакет сигарет пришлют. Буду ждать ответа, Пост Медель». Письма русских легионеров из Марокко за 1925 г., опубликованные в журнале «Казачий Путь», № 70, представляют особый интерес, т. к. они дают представление о войне Легиона против рифов: «Вот уже больше месяца — походы и операции. Пишу, сидя на соломе в палатке. Весь горизонт — непрерывная вереница горных цепей. Они скрывают от нас весь мир. Кажется, что ничего не существует, кроме гор. Горы — грозны и лукавы: в каждой щели скрывается угроза, смерть; фанатизм в остатках еще пещерной жизни. Временами разносятся раскаты грома орудий, ружейной и пулеметной стрельбы, а иногда и «таку» — характерный выстрел арабского ружья древней конструкции. «Таку» — гроза колониальных войск: рана от их пули громадна и почти всегда смертельна. «Поймать таку» — небольшое удовольствие. Война наша подходит к концу, ибо наступает уже дождливый сезон и мы скоро уйдем на зимовку, в гарнизон, где можно будет заняться прерванной работой — самообразованием. Все мы, сколько нас здесь находится, только и мыслим о том, как бы вернуться в родные земли и развязаться с легионами и по возможности вернуться в родные земли. Конечно, не при большевиках. Кто же не любит Родины? Кто же не любит матери родной? Это еще не так скоро может случиться, но все же надежда нас поддерживает в нашей горькой участи…» «Казачий путь», № 7б: «Как я попал в Легион». [508] Не буду писать о первых трудных неуверенных шагах; начну с того момента, когда мне показалось, что я могу выйти из заколдованного круга, — и я начал работать. Начальство не замедлило подметить это и начало меня подбадривать, нашивая мне погоны. Летом 1923 г. я был произведен в капралы. Здесь открылось более широкое поле деятельности, и во время операций с мая по август 1924 г. я получаю сержанта на должность фурье — это нечто вроде делопроизводителя. После этого попадаю в Алжир на захудалый отдаленный пограничный пост, где и пробыл б месяцев. Было скучно. Война в Марокко в то время шла обычным чередом. Редкие стычки. Засады. Нападения на обозы. Но вот в июле 1925 г. рифяне после долгой паузы сумели поднять восстание почти во всех племенах арабов. Момент был критический. Войск в Марокко не хватило, а рифяне уже грозили главным базам французов, таким, как Фец, Заза, Герсиф, даже Суджа и тому подобным. Командование французов в Марокко потребовало подкреплений, и в числе многих полков был призван и мой батальон. В то время я был уже старшим сержантом и правой рукой командира роты. Мне оставалось б месяцев службы, и, по уставу французской армии, [509] я не должен был ехать в Марокко, но так как момент был критический и в батальоне была половина русских, то нас и отправили, как пушечное мясо. Алжир мы покинули 18 июля, 22-го прибыли в «Тазол» [510] и 24-го выступили на позиции, где нас и встретили гостеприимные рифяне. Показали они нам, как нужно стрелять, как применяться к местности, как делать разведки в горах Атласа [511] … В первые же 2 дня у нас выбыло 100 человек из 600». «Казачий путь», № 2. «Письма из Иностранного легиона». «…Разрываю конверт с марокканской маркой: «…10 часов вечера. Темно. Дует ветер. Часовые нервничают. Близко стреляют. Нужно идти… Утром завтра кончу письмо…» — пишет казак, студент А. Письмо кончается…

Письмо легионера 1-го Иностранного полка из Алжира С. Воронина донскому атаману А. Богаевскому от 19 июня 1927 г. позволяет сделать вывод, что не только не все русские в 192б г. покинули Легион, но и попадали туда позднее. Бывший офицер, С. Воронин был обвинен французской полицией в совершении преступления, и это заставило его укрыться от ее преследований в Легионе. Хранится этот источник в ГА РФ. Ф. б1б4. Оп.1. Д.35. Л.19б. «Сиди-Бель-Аббес. Ваше превосходительство, глубокоуважаемый Африкан Петрович! Прежде всего прошу Вас меня простить, что не написал Вам до сих пор ни одной строчки, не поверите, что в первые месяцы я не мог этого сделать. Сами можете понять, какое у меня было подавленное состояние духа, упадок энергии и сил, но теперь, понемногу, ко мне возвращаются бодрость и вера в будущее, что еще не все потеряно, и я спешу написать несколько моих коротких строчек, чтобы выразить Вам мою искреннюю благодарность за то внимание и теплое слово, какие я встретил в тот вечер у Вас в квартире. Прошу простить, что я не пошел и не отнес Вашей выписки господину Маклакову. [512] Но я предполагал, да и сейчас уверен, что все равно он не смог бы мне многим помочь. Таким было тогда мое критически-острое и безвыходное положение, что я на следующий день решил уже больше никого не беспокоить и не утруждать своими просьбами и советами и направил письмо к господину Д. и записался в Иностранный легион. Вот прошло здесь уже 4 месяца. Прошел я строй и теорию, нужные для каждого вновь поступающего легионера, и в первых числах этого месяца я поступил в оркестр. Тяжело сейчас, конечно, играть, тем более, на инструменте, на котором я ни разу не играл до сего времени. Приняли меня сюда потому, что у меня есть 5- летняя музыкальная практика. Но я думаю справиться. Хотел было я идти в школу капралов, но опоздал и пошел в оркестр, т. к. туда легче записаться, в первый же день моего прибытия в Легион. Во всяком случае, особенно жаловаться не могу, т. к. военная служба мне знакома, язык знаю. Конечно, есть маленький осадок на душе и становится неприятно при воспоминании о недавно произошедшем, в котором я не был виноват, в том клянусь Вам честью офицера. Но надеюсь, что пройдут эти 5 лет и я смогу вернуться, но уже не в Париж, а хотелось бы домой бы к нам, на Тихий Дон, освобожденный от грязной нечисти большевизма. Конечно, жаль, что приходится ни за что служить чужим, когда можно было бы эти годы отдать своей дорогой Родине, но, видимо, уже такая мне судьба, и против нее не пойдешь. Забыл Ваш адрес, а потому посмею это письмо послать на имя Маклакова, с просьбой передать Вам. Еще раз прошу простить меня. Мой искренний и горячий привет Вашей супруге. Искренне уважающий Вас и преданный Вам, Воронин». Информационный доклад Объединенной русской эмигрантской студенческой организации [513] влиятельному эмигрантскому движению «Объединенный казачий комитет» в Праге от 24 августа 1923 г. Документ хранится в ГА РФ. Ф.5837. Оп.1. Д.149. Л.6. «Правление ОРЭСО имеет честь сообщить Вам, что, по сведениям Правления в Африке, во Французском иностранном легионе среди многих тысяч русских находится значительное число казаков и студентов. Правление ОРЭСО еще в начале этого года возбудило перед президентом Французской Республики ходатайство об освобождении студентов от службы в Легионе. Надеяться на скорое и положительное разрешение этого ходатайства не приходится, и поэтому необходимо стремиться сохранить моральный уровень студенчества, живущего в ужасных условиях в Легионе. Единственно возможный путь к этому — снабжение студентов-легионеров русскими книгами, журналами и газетами. Правление ОРЭСО имеет возможность посылать сравнительно небольшое количество газет и обращается к Вам с просьбой ассигновать ежемесячно определенную сумму на высылку газет и журналов студентам-казакам в Легионе. О последующем Вашем решении не откажите поставить нас в известность. Председатель Неандеров. Секретарь Воеводин». Ответ вышеупомянутой организации «Объединенного казачьего комитета» от 7 сентября 1923 г. на обращение в эту организацию ОРЭСО. Хранится этот документ в ГА РФ. Ф.5837. Оп.1. Д.149. Л.7. «Правлению ОРЭСО в Праге. В ответ на Ваше отношение от 24 августа 1923 г. за № 817 «Объединенный казачий комитет» считает необходимым сообщить: Еще с конца 1921 г., то есть почти с самого начала своей деятельности, «Объединенный казачий комитет» установил некоторую связь с казаками, находящимися в Африке, в частности, с теми, которые служат в Иностранных легионах. Мы уже давно посылаем им все необходимое. «Объединенный казачий комитет» предлагает сделать помощь постоянной и из своего бюджета ежемесячно выделять 150 крон. «Объединенный казачий комитет» предлагает информировать правление обоих организаций относительно характера посылаемого легионерам, чтобы разнообразить отправляемые вещи и не повторяться. Особенно это касается газет и журналов. Уланов». Правление ОРЭСО было глубоко удовлетворено вышеизложенным «ответом Объединенного казачьего комитета» и 27 сентября 1923 г. сообщило, что им высылаются русским легионерам все наиболее известные белоэмигрантские газеты, за исключением «Руля» и «Дней», поскольку эти издания за их «прогерманскую» позицию и критикуФранции цензура Легиона не пропускала. Для улучшения снабжения русских легионеров литературой и прессой правление ОРЭСО предлагало «Объединенному казачьему комитету» обратиться совместно к ряду издательств с просьбой помочь легионерам книгами». [514] Данный документ является «Докладом о положении русского студенчества во Французском иностранном легионе», сделанным на 2-м съезде русского эмигрантского студенчества 16 января 1923 г. делегатом съезда А.А. Воеводиным. Хранится этот документ в ГА РФ. Ф.5837. Оп.1. Д.146. Лл.1–5. Источник печатается с небольшими сокращениями. «Русские, служащие в Легионе, не сконцентрированы в какой-либо одной части, а распределены так, что они смешаны с другими национальностями по 5 полкам, и находятся они в Алжире, в районе Сахары, в Тунисе, в Марокко, в Сирии и Индокитае. Большинство находится сейчас в Марокко и Сирии. В Северной Африке они разбросаны по 72 отдаленным постам. В боевых действиях в горах Атласа находятся сейчас 3-й и 4-й полки Легиона, в которых русских около 800 человек. Они вернутся на посты не ранее начала 1923 г. Чтобы показать, как сильно желание русских студентов вырваться из ужасной 5-летней кабалы, как сильно у них желание вернуться к прерванному образованию и культурной жизни, я в начале доклада привожу выдержку из письма одного из студентов-легионеров: «В Африке, кроме меня, содержатся еще около 300 русских студентов, служащих в качестве солдат во Французском иностранном легионе. Они ангажировались на 5-летний срок, но всеми фибрами души рвутся к свету и знаниям. Пусть съезд об этом знает и примет соответствующие решения». Останавливаться на том, какими путями эти 300 русских студентов попали во Французский иностранный легион, вряд ли стоит, т. к. способы вербования в него всем достаточно хорошо известны. Вот, вкратце, положение русских в Иностранном легионе. Большинство из них вступило в Легион в конце 1920-го и в начале 1921 г. Контракт подписывался на 5 лет. Из 5 лет 1 год проводится, обыкновенно, в Алжире. Это период обучения и гарнизонной службы на постах; остальные годы проходят в Марокко или Сирии на охране постов, в работах по прокладке дорог, постройке блокгаузов и постов, сопровождении караванов через пустыню и боевых действиях с непокоренными племенами. В Тонкин направляют обычно легионеров, прослуживших 2–3 года в Марокко или Сирии и подписавших контракт на 2-й срок службы. Все начинают службу простыми легионерами. Продвижение по иерархической лестнице русских крайне затруднительно из-за плохого знания французского языка и полного отсутствия интереса к службе среди преступников и дезертиров всего мира, а также из-за неугасающей тоски по оставленной Родине и оторванности даже от эмиграции. Жалованье простой легионер получает в Алжире и Тунисе — 25 сантимов в день, в Марокко — 75 сантимов в день. Капрал в Алжире и Тунисе получает 45 сантимов в день, в Марокко — 95 сантимов в день. Сержант в Алжире и Тунисе получает 1 франк 20 сантимов и 1 франк 30 сантимов в Марокко. В Сирии жалованье несколько больше. Всего во Французском иностранном легионе находится несколько тысяч русских. Большая их часть — бывшие военнослужащие различных добровольческих армий, небольшая часть вступила в Легион из бывшего во Франции во время Первой мировой войны Русского экспедиционного корпуса. Жалованья, особенно простому легионеру, при очень плохом пайке и напряженной физической работе, совершенно недостаточно. Жалованья не хватает даже на табак, и русским беженцам в Африке не раз приходилось видеть, как русские легионеры в городе Сус и других населенных пунктах тайком подбирают на улицах окурки. В депо Легиона, при его 1-м полку, есть русская библиотека, основанная энергией и отчасти на скромное жалованье одного честного русского, фамилию которого я не нахожу возможным оглашать сейчас. Библиотека основана в августе 1921 г. и имеет около 900 трудов. Большинство книг — русские, беллетрического содержания, и только около 10 % из них — научные. Из них 60 % всех книг получены от Парижского культурно-просветительного отдела Земгора и Берлинского отделения У. М. С. А. Несмотря на ряд объявлений, помещенных в течение года в различных газетах частными людьми, до сих пор русским легионерам с их стороны пожертвовано только около 20 книг. На нужды находящихся в напряженных условиях русских легионеров русская эмиграция совершенно не отозвалась, что дает большевикам еще один важный козырь для пропаганды среди них. Библиотека пользуется среди легионеров громадным успехом, т. к. чтение русской литературы является не только самым разумным заполнением досуга легионеров, но и единственной отрадой для забытых всем миром людей, даже больше чем заброшенных — выброшенных за борт жизни. Книги высылаются только на посты в Алжире. В Тунис и Марокко, за дальностью расстояния, высылать книги нет никакой возможности, и, таким образом, библиотекой может пользоваться только незначительная часть легионеров. Остальные, разбросанные по военным постам на протяжении тысяч километров, живут в пустыне, в дикой местности и лишены какой бы то ни было духовной жизни. Даже старая газета, особенно русская, для них большая радость… Бесплатно получаем 8 экземпляров «Последних новостей», 6 экземпляров «Казачьих дум», по 2 экземпляра «Нового времени» и «Руля» и 3–4 газеты с Дальнего Востока. Судите сами, насколько такое количество может удовлетворить несколько тысяч русских, да еще разбросанных на громадной территории. Ко всем моим просьбам редакторы и администраторы газет остались глухими. Это еще один лишний показатель отзывчивости и сплоченности российского беженства. Некоторые легионеры не видят русской газеты по месяцам и изредка довольствуются старыми номерами, обошедшими ряд постов. В этом отношении легионеры забыты. Это всеми осознается с горечью и обидой. Не думаю, что это ведет к хорошим результатам, это ведет к озлоблению. В наилучших условиях находятся легионеры, оставленные по состоянию здоровья в Алжире. Из их числа около 20 — студенты. Они были освобождены от службы в Легионе врачебной комиссией. Они служили здесь, хотя у многих из них были тяжелые, неизлечимые болезни. В то же время они, безусловно, самые счастливые, которым все остальные завидуют. Они быстро покинули Легион и теперь никакой связи с ним не имеют. Итак, единственное, чем скрашивается кошмарная жизнь легионера, да и то только в частях, находящихся в центральном Алжире, это небольшая, имени капитана Тихонравова, библиотека и несколько номеров газет. Чем дальше от центра, тем тяжелее и бесправнее становится беспримерная кабала, тем подавленнее состояние духа наших несчастных коллег-легионеров. В мирной обстановке они имеют ежедневные 10-часовые физические работы при очень скудном пайке, примером которого является выдача полкило хлеба в день. Дисциплина в Легионе — страшная, сообразная его законам. Во всех случаях жизни за правило взята безусловная правота начальников и почти полная их безответственность, что способствует развитию дезертирства. Для предупреждения дезертирства, бунтов и т. д. в Легионе имеется целый штат шпионов, состоящих на особом жалованье. В походной и боевой жизни в южном Алжире и Тунисе, в Марокко и Сирии ко всему вышеописанному прибавляется опасность быть убитым или раненым. Особенно негативно сказывается на общем состоянии организма тропический климат и страшная жара. Часты заболевания малярией и солнечные удары, нередко кончающиеся смертью. Перед отъездом на съезд из Туниса наша делегация получила от студентов-легионеров целый ряд писем, в которых они описывают свою ужасную жизнь и выражают робкую надежду на помощь со стороны нас, свободных студентов, во время 2-го съезда русского эмигрантского студенчества.

Один из них так заканчивает свое письмо: «Дайте нам почувствовать, что мы не забыты». «Практически все эмигрантские газеты поместили траурный список русских легионеров, [515] павших 16–17 сентября 1925 года в бою с друзами в далекой Сирии. Из 12 убитых 10 были уроженцами казачьего Юга России. От Донского казачьего войска: Горбачев Евфимий, Новиков Назар и Кострюков Сергей. [516] Из Кубанского казачьего войска: Поволоцкий Сергей, Примак Михаил и Черненко Владимир. Из Терского казачьего войска: Колотилин Федор, Колесников Яков и Енин Василий, Ставропольской губернии — Фомин Григорий. В эмигрантской газете «Русское время» есть следующее подробное описание боя, ставшего последним для многих наших соотечественников: «В сентябре батальон Иностранного легиона вступил в деревню Муссей-Фрей, направляясь к Суйде. Маленькие легкие отряды немедленно начали ощупывать пустынную местность, подготовляя дальнейшее продвижение колонны. Муссей-Фрей — большая деревня, прикрывающая пути сообщения. Прибывший батальон вместе со своим эскадроном не мог рассчитывать удержать ее своими силами. Командир батальона, Кратцер, решил защищать только ее подступы и расположил в каждом из 6 передних постов по 100 человек. И стал ждать друзов… Вскоре французский разведывательный отряд встретился с сильной группой конных друзов. Не имея своей задачей вступать с ней в бой, отряд отошел в полном порядке, потеряв только 1 убитого и 2 раненых. Друзы, не имея надлежаще поставленной разведки, вообразили, что они заставили отступить французский авангард. Ночью они готовились к бою. Готовились несколько своеобразно: собравшись на площади в деревне, они танцевали и кружились часами без остановки, как дервиши. Орали песни и били в ладоши. Женщины плясали вместе с воинами, испуская воинственные крики и распевая дикие песни. Потом, вечером, сразу бросились в бой. Пешие — впереди, окруженные конными с ружьями наперевес, чтобы остановить всякого, кто сделает хоть шаг назад.

… С первыми проблесками зари нападающие обрушились на все шесть постов Кратцера. Было еще темно, и французские разведчики не могли сначала ничего различить, кроме неясных фигур, приближающихся осторожно. Легионеры забили тревогу, но вдруг голос из рядов врагов крикнул на чистом французском языке:

— Не стрелять! Это — Легион! — Это была хитрость друзов. Капитан Ландрио, командир эскадрона, быстро сообразил обстановку, но у друзов все же оказалось достаточно времени, чтобы установить «марабу». «Марабу» — особое переносное прикрытие, дающее возможность друзам безопасно для себя обстреливать легионеров на расстоянии 15 метров. Все прочие французские посты оказались окруженными, и, когда солнце взошло и осветило местность, легионеры увидели, что до четырех тысяч друзов в воинственном раже надвигаются на них и до двадцати пяти знамен, красных, белых, зеленых и синих, развевается над вражескими рядами. Пользуясь темнотой, какие-то вражеские руки отвязали коней и мулов эскадрона, и они с диким ржанием носились в линии огня. Но все крики и грохот выстрелов покрывал священный боевой клич друзов:…Аллах! Аллах!..Смерть нечестивым!..Три часа продолжалась эта дикая, страшная битва. Иностранный легион обманул надежды друзов на быструю и легкую победу. Этот бой стоил им около тысячи человек убитыми и раненными. Легионеры потеряли в своих рядах 60 человек убитыми и 70 ранеными». Далее корреспондент пытается убедить читателя в том, что павшие в этом бою русские, в том числе и казаки — не напрасные жертвы, так как друзы восстали якобы под влиянием большевиков и борьба с ними является борьбой против Третьего Интернационала. Однако все это является не более чем желанием выразить желаемое за действительное — эти жертвы были направлены лишь на то, чтобы удержать в колониальном ярме, на французской цепи, обманутых ими арабов, и еще раз показали, что русские Франции нужны лишь как пушечное мясо. 1925 год, «Казачий путь», № 69. С.220. «Дорогой Гриша! Если бы ты знал, какое у нас несчастье! Семнадцатого сентября убит наш милый Сережа. Да за что же это? Кому нужна была смерть этого ребенка? Да неужели же французы строят свое благополучие на трупах нашей молодежи?.. Душа разрывается на части, родной!.. Бедный милый мальчик! Ненужная для нас война!.. Пуля попала ниже левого глаза и вышла в затылок, смерть — моментальная. Момент — и Сереженьки не стало… А ему ведь было только 19 лет!.. Ты подумай, что будет с матерью…» Данная неопубликованная статья об условиях жизни русских во Французском иностранном легионе принадлежит перу неизвестного автора, сделавшего аналитический обзор разных легионерских писем 1919–1920 гг. В ней содержится информация о том, что представители России во Франции предприняли реальные шаги для того, чтобы спасти своих соотечественников оттуда. Хранится данный источник в ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.1420. Л.1–6. «Рабы ХХ века. «Лига защиты прав человека и гражданина во Франции представила правительству просьбу об аннулировании контрактов, заключенных русскими в Одессе на службу в Иностранном Легионе на 5 лет, как контрактов, заключенных при исключительных условиях». Из газет «Факты и только проверенные факты дают нам право утверждать о существовании института рабства, и этот институт существует в наши дни во Франции, и вновь слышим мы голос Лиги защиты прав человека и гражданина во Франции, голос на защиту рабов ХХ века. Не задаваясь целями критики и оценки действий властей, мы позволяем себе только привести несколько фактов и сделать ряд выводов в полной надежде, что наш голос наконец будет услышан, потому что до сего времени первая статья по этому вопросу в нашем журнале не обратила на себя внимания, и вследствие того, что «как можешь — не хочешь», а «как хочешь — не можешь», вопрос о русских легионерах в Иностранном легионе еще не разрешен. В марте месяце 1919 г. был отдан приказ об эвакуации французскими войсками города Одессы. И при наличии там французских войск Одесса была занята большевиками. Перед офицерами Добровольческой армии, сражавшимися бок о бок с французскими войсками под Одессой, проливавшими кровь за общее дело, встал призрак будущих кровавых наказаний в большевистских застенках и ожидание утонченных жестокостей, на которые способны только большевистские комиссары. Под треск пулеметов вступающих в город врагов несчастные прямо с поля сражения бросились искать защиту своей жизни во французский штаб, полагая, что право на такую защиту ими приобретено в совместных боях и освящено кровью, пролитой вместе на поле брани за общее дело. Людям, уставшим в бою, людям, потерявшим голову от грядущих ужасов владычества большевиков в обстановке пулеметной стрельбы, союзники предложили спасти свою жизнь от рук большевиков. Это надо было сделать путем заключения контракта на 5 лет в Иностранный легион французской армии, причем сами условия жизни в Легионе были изображены переводчиками, со слов начальства, как самая спокойная полицейская служба в Африке при окладе в 100 франков в месяц. Естественно, что люди, попавшие в положение — или спасти свою жизнь путем подписания контракта, или остаться в Одессе и погибнуть от казней большевиков, предпочли первое, учитывая и предлагавшиеся условия. Правда, нам могут возразить, что таких условий контракта не было. Мы просили французских офицеров, бывших в Одессе, подтвердить, что обезумевшие от грядущих ужасов большевизма со слезами на глазах просили спасти их от коммунистов. А вера в предлагаемые условия контракта была так велика, что даже сам переводчик по фамилии Блок на это соблазнился и, учитывая «спокойную полицейскую службу при хорошем окладе и дешевизне в Африке, сам подписал контракт и приехал в Сиди-Бель-Аббес, депо Легиона, со своей женой. Мы считаем своим долгом также отметить, что некоторым офицерам русской армии, как узнали потом, удалось эвакуироваться из Одессы при помощи французских офицеров без подписания контракта с Легионом. Другая часть офицеров из остатков Добровольческой армии последовала с французскими войсками в Румынию, причем несколько человек находились раненными во французских госпиталях [517] и были привезены в Аккерман из состава этих госпиталей. Перед этой группой создались новые ужасные условия — непосредственная опасность для жизни от руки большевиков заменялась угрозой умереть от голода в Румынии. Дело в том, что там они были заключены в концентрационный лагерь в Тульгу, где русские офицеры, ограбленные до нитки румынами, жили в бывших тифозных бараках, лишенные пищи, спали на полу без матрасов и одеял. Однако они были вознаграждаемы бывшими союзниками ударами и нагайками, [518] а случаи протеста кончались расстрелами. И эти, поставленные в крайнюю необходимость люди бросились искать защиты во французские штабы, и этой партии предложили записаться в Иностранный легион для того, чтобы, по словам французов, быть отправленными в армию генерала Деникина. В этом отношении мы позволяем себе привести следующие примеры. В числе искавших защиту находились бывший командир 39-го Сибирского стрелкового полка полковник Касанин и офицер Главного штаба Румынского фронта Попов-Вяземский. И тому, и другому предложили, чтобы получить защиту французских войск, подписать «формальности ради» — в этом заверили честным словом — контракт в Иностранный легион и затем, пользуясь званием французского солдата, отправиться в армию генерала Деникина. В самых актах контракта ими были указаны чины и должности по службе в русской армии, предписание о чем представлено ныне в Штаб Главного уполномоченного Вооруженными Силами Юга России, а также генералу Миллеру. Теперь и Касанин, и Попов-Вяземский служат как солдаты II класса в Африке, и их протест не дал результатов. Наконец, перейдем к 3-й группе подписавших контракты, записавшихся в Германии. «Дружески» интернированным в Германии офицерам армии полковника Вермонта и бывшим военнопленным офицерам русской армии было предложено через вербовщиков записаться в Иностранный легион. Измученным пленом людям была обещана спокойная гарнизонная служба в Африке и оклад в 100 франков в месяц. [519] Наконец, те же самые условия были предложены после эвакуации Крыма в 1919 г. генералом Деникиным русским офицерам из Константинополя и Волгарии. [520] В результате подобных действий несколько сотен русских офицеров и тысячи унтер-офицеров и солдат Добровольческой армии попали на службу в Иностранный легион. Лучшие сыны Родины, патриоты, смертные враги большевиков, были оторваны от России на 5 лет. Полковники, капитаны, поручики служат солдатами 2-го класса за 75 сантимов в день, совершая во время прохождения колонн 30–40 километров в день [521] при температуре 65 градусов жары. Такие переходы совершаются с полной военной выкладкой до 36 килограмм, лишенные воды, среди песков Сахары, постоянно подвергаясь нападениям марокканцев, которые имеют милую привычку отрезать постепенно своим пленникам конечности. Свободные же от колонн легионеры живут на постах в Сахаре, исполняя все солдатские работы. И бывшие полковники, командиры полков, увешанные орденами за боевые заслуги, чистят картофель, моют посуду и убирают места общего пользования, например, как полковники Касанжи и Гаевский, причем первый имеет золотое оружие за храбрость и высшие иностранные ордена. Необходимо отметить, что вся служба проходит в исполнении требований особенно суровой дисциплины, предназначенной для условий жизни каторжан, которые составляют элемент номер 1 для кадров и пополнения полков Иностранного легиона. Случаи кулачной расправы и удары хлыстом здесь — обычное явление… Хорунжий Кульчицкий, герой боев под Одессой, снятый штыком в живот во время атаки, получил удары по лицу от сержанта Ван дер Берга, а су-лейтенант Д'Алигран применяет удары воловьим нервом. Так, легионер Кинисберг был ударен им 3 раза в строю за «выход в нечистой куртке», который в слезах и с криком от боли свалился на землю, при этом он был еще раз им ударен. Поэтому так понятен тот ужас, которым веет от всех писем этих несчастных, так понятны те случаи самоубийства. Люди, обезумевшие от таких условий жизни вдали от Родины, сводят с ней счеты. Они делают это разными способами. Выбрасываются с 4-го этажа казармы на панель, например, в Сиди-Бель-Аббесе, применяют и другие способы, например, в Коломб-Бежаре. В то же время другие, чтобы сохранить бодрость духа и не опуститься до уровня всех остальных легионеров, выливают выдаваемое им вино на землю. Спрашивается, что же толкнуло этих людей закабалиться на 5 лет в общество бывших каторжан, отбывающих свое наказание службой в Иностранном легионе? Материальные условия при плате 25 в мирных и 75 сантимов в день боевых — самые ужасные, при этом люди всегда пребывают в боевой обстановке и боях. В принципе, они так же, как и в России, жертвуют своей жизнью. И тем не менее, что же заставило полковников, капитанов, поручиков и прочих променять свои галуны на мундир солдат 2-го класса Иностранного легиона при возможности, оставаясь в России, занимать командные должности и исполнять собой патриотический долг, спасая Россию от большевиков? Ответ один: положение крайней необходимости, чтобы спасти свою жизнь от большевиков в Одессе, от румын в Аккермане и Бендерах, от немцев в Германии для записи в их армию, от голода для записавшихся в легионеры в Болгарии. Ценой пятилетней службы в Марокко и Тонкине, где люди мрут от лихорадки и солнечных ударов, куплена возможность на время избавиться от смерти. Именно на время, т. к. сражения в Марокко дают массу убитых и раненых. Вовлеченные в обман и обманным путем записанные в Легион под предлогом отправки в Добровольческую армию или для несения спокойной гарнизонной службы в Африке, эти несчастные просят полтора года обратить на их службу внимание, а потому и понятно, как ожидают они ответа на представление Лиги защиты прав человека. Считаю своим долгом указать, что год тому назад русские легионеры были запрошены: не пожелают ли они отправиться в армию генерала Деникина? Всеми русскими было изъявлено такое желание единогласно, но до сего времени результаты опроса не выявились ни в какую форму. Поднятый вопрос в связи с признанием генерала Врангеля французами вместо генерала Деникина приобретает особое значение. Мы полагаем, что офицеры и солдаты Добровольческой армии, находящиеся ныне на службе в Иностранном легионе, должны быть, согласно их желанию, отправлены на фронт против большевиков, и этим актом Франция признает генерала Врангеля также на деле, как и на словах, дав ему несколько тысяч русских офицеров и солдат. Франция тем самым восстановит поруганную справедливость по отношению к союзным ей офицерам и солдатам Добровольческой армии. Для чести Франции необходимо аннулировать контракты в Легион русских, как контракты, заключенные при исключительных условиях. Необходимо услыхать голос Лиги защиты прав человека и гражданина. Надо его услыхать. Чтобы дать возможность русским исполнить свой долг перед Родиной и освободить ее от общего врага — большевиков. Это необходимо для Франции и России сегодняшнего и завтрашнего дня». Сообщения о смерти: «Токарев Степан Афанасьевич, казак станицы Екатерининской, отбывший службу в Иностранном легионе, покончил самоубийством в городе Сан-Клю». Отрывки из дневника А.А. Воеводина составлены на основе писем русских легионеров, в том числе и тех, чьи послания не отложились в архивных фондах. Хранится этот документ в ГА РФ. Ф. 5934. Оп. 1. Д. 38. Лл. 23–27. «…Укрепленный пост в горах. Большое четырехугольное каменное здание с узкими многочисленными амбразурами. Часто бывают нападения воинствующих арабов. В эскадроне — большая часть русских. Есть казаки, способно несущие службу, ушедшие целиком в этот неспокойный обиход жизни, чистящие сбрую и лошадей. Есть люди всех цветов и почти всех европейских национальностей. Часть русских попала сюда из Константинополя, где и записалась в Легион, с одной стороны, толкнутая на этот шаг сведенными на нет пайками [522] и т. д., с другой — увлеченная рассказами о жалованье в 150 франков, предоставлении соответствующих должностей и т. д. [523] … У поста — небольшой арабский городок, а дальше — линия безлюдных гор и юго-западнее города — Сахара. В арабском местечке остановился большой караван верблюдов. Двое русских — казак Анохин, бывший вахмистр, поручик Бурлаков и один турок по имени Мустафа входят в сношения с местным арабским старейшиной, выдавая себя за турок, и тот помогает им бежать. Запасшись арабской одеждой, едой и водой, они ночью берут двух верблюдов и бегут. Никто и не предполагает, что они пошли через пустыню. Они благополучно проходят большую часть пути, минуют оазис, арабский городок Озерга, почти целиком состоящего из палаток, и уже находятся километрах в 40–60 от Триполитании, [524] когда застревают в болотистой местности полувысохшего соленого озера. Они, промучившись здесь два дня, возвращаются в Озерга, чтобы возобновить запасы еды и воды, и направляются другой дорогой в обход озера. Там их задерживают арабы и передают французам. Местное начальство допрашивает их. Французы пытаются узнать: не являются ли задержанные легионерами-беглецами. Те отрицают это и выдают себя за простых турок. Пока начальство наводило о них по телеграфу справки, задержанных запирают в грязное помещение со свиньями и курами, куда арабы приносят им огня, помогая ночью бежать, и отказываются брать с них за это деньги. В приморском городе они ночью крадут лодку и, подняв на ней парус, выходят в море. На второй день их пути по морю к вечеру поднимается сильный шторм, лодку разбивает волнами, и утро нового дня они встречают в воде, цепляясь за ее обломки, проведя 18 часов в таком состоянии. У беглецов, смертельно истомленных, уходят последние силы, все пространство заволакивает туман. Один русский отрывается от лодки и гибнет под водой, а двух других подбирают рыбаки. Также Воеводин приводит рассказ о поимке двух арабов, бывших легионеров, которые во время сражения с восставшими арабами переходят на их сторону, дерутся против французских войск, долгое время занимаясь грабежами. По его данным, местный гарнизон Легиона внезапно подняли по тревоге, раздали всем солдатам по 88 патронов на человека и направили в пустыню. Проехав 65 верст, эскадрон встретил 2 машины, в которых ехали так называемые «царские палачи», специально назначенные люди для публичной казни пойманных. На другой машине везлись приспособления, взятые ими для казни, а также сыщики и жандармы. В арабском городе, утром, при большом стечении народа, произошла казнь бывших легионеров, которая была в присутствии всего гарнизона города — батальона пехоты и эскадрона конницы, оцепивших городскую площадь. Каждого из осужденных привязали к вбитым в землю кольям, завязали платком глаза, офицер зачитал их преступления. Затрубили трубачи, и командир опустил шашку, что означало начало казни. В это время один из арабов держал поднятую вверх руку с вытянутым указательным пальцем и молился. Из приехавших в город машин была выгружена и установлена гильотина с черным и-образным ножом в форме угла, весом в 120 килограмм. Палачи, французы из Парижа, в высоких черных цилиндрах и черном платье, вывели первого из бывших легионеров-арабов, связанного и обнаженного по пояс, с подбитым затылком, и положили на плаху. Палач нажал кнопку, и голова скатилась в корзину, а тело его сбросили в ящик. Вывели другого, тоже опутанного веревкой, и он едва двигал ногами. Он был бледен, как смерть, и о чем-то просил. После казни трупы бывших легионеров-арабов отдали местному старейшине, но их головы палачи увезли с собой. Однако приговора перед казнью не читали и за что были казнены эти люди, не объявили. Вскоре после этого в городе прилегающих к нему пустынных районах распространились слухи, что вскоре эскадрон Легиона взбунтуется, ограбит жителей, перебьет офицеров и уйдет из города. Французские офицеры настолько встревожились из-за этого сообщения, что заперлись в крепости, а жители — частью разбежались, частью — заперлись в домах. Однако все это оказалось провокацией. Выдержка из дневника казака-легионера С.К. взята из журнала «Казачьи думы» 1923, № 8. С. 38: «…Узнал, что нас, казаков, в Легионе, в Сирии, не менее 150 человек. Большинство — на Евфрате, у границ с Турцией… Вот мы уже два с половиной года на службе, и впереди еще долгих два с половиной года, и все живут надеждой как-нибудь вернуться на Родину и принести ей посильную помощь… Припомнилась картина, которую мне пришлось наблюдать еще в 1921 году в конце апреля. Вот она: Ночь… На пустынном холме Ливана мелькают огни костров отдельной роты Иностранного легиона, расположившейся на отдыхе после утомительного перехода под палящими лучами солнца. Уставшие легионеры отдыхают в палатках, неясные очертания которых еле уловимы при слабом свете догорающих костров… Кругом царит безмолвие. Ветер тихо шелестит по траве, распространяющей одуряющие ароматы… Тоскливо… Вдруг мертвящую тишину душной ночи прорезал молодой энергичный голос, произнесший на чистейшем русском языке: «А не спеть ли нам, братцы?.. Что-то грустно стало на душе…» Послышались одобрительные восклицания из темноты. «Собирайся, ребята!» У одного из костров собралась группа — около тридцати человек, все — молодые казаки. Весело трещал костер от подброшенного в него хвороста; тишина нарушена — заколдованный лагерь ожил… Маленькая пауза… и вот над далеким пустынным холмом полилась казачья песня… «Поехал казак на чужбину далеко, на добром коне он своем вороном…» — пел молодой голос, страстно затихая на последних словах… Плавающим аккордом вступил хор других голосов, на фоне которых зазвенел высокий подголосок. Беспредельная тоска рвалась из молодых сердец… Песня лилась, то стихая, то усиливаясь. «Пускай на кургане соловушко свищет и грустную песенку всем пропоет, как жил-был казак на чужбине далекой и помнил про Дон свой в чужедальней стороне…» На этих словах кончилась песня… Все притихли-призадумались… Свет костра трепетал, мигая, освещая безусые лица. Каждый думал о прекрасном былом. Пригрезились внезапно далекие и привольные степи Батюшки-Дона и милые лица… «Всем спать!» — нарушил молчание начальнический голос. Грустно, под наплывом воспоминаний, разошлись легионеры по своим палаткам. И снятся осиротевшему казаку родная степь ковыльная, далекие станицы да хутора… Спи, казак!.. И да будет сон твой вещим! Верь, что когда-нибудь ты пробудишься и прекрасный сон твой станет явью. Тихо кругом, и только где-то далеко раздается протяжный, ноющий вой шакалов, нагоняющий тоску и скуку. Июль 1923 г.». Отрывок из письма легионера-казака из раздела «На чужбине» журнала «Казачий путь» № 77 от 1928 г., с. 19: «…товарищеское чувство развито до величайшей степени. Все это, собранное вместе, дает незаменимый боевой элемент. Живем в хороших казармах, имеем хорошие постельные принадлежности. Хорошо одеты, прилично едим — все это в гарнизоне, в боевой обстановке страдает все, за исключением пищи, которая улучшается вдвое. Великолепно вооружены. Кроме этого, солдат получает каждые пятнадцать дней жалованье: в гарнизоне Алжира — от 18 до 25 франков, в Марокко — от 30 до 50 франков. Сержант получает каждый месяц: в Алжире — 350 франков, в Марокко и Сирии — 650 франков. Сержант-мажор: [525] в Алжире — 400 франков, в Марокко и Сирии — 750 франков. После пяти лет службы жалованье от солдата до сержанта-мажора увеличивается наполовину. День получки — праздник полка. Назначают особые наряды для подбирания пьяных и раненых и для «порядка». Все «мирные жители» закрываются, и никто не выходит наружу, зная, что такое праздник полка. От легионера можно всего ожидать, и лучше ему на глаза не показываться. Никакой службы в эти дни нет. Через 2 дня — деньги пропиты. Легионер становится приличным солдатом, и жизнь Легиона течет тихо и спокойно в мирной, конечно, обстановке, до следующей получки жалованья. Вот та обстановка и те люди, с которыми мне пришлось прожить 5 лет… Г.К.». Для выявления положения русских во Французском иностранном легионе интересно ознакомиться с письмом атамана Донского казачьего войска А. П. Богаевского одному из видных представителей белоэмиграции в Сербии. Хранится этот документ в ГА РФ. Ф.6461. Оп.1. Д.10. Л.15. «1 июня 1927 г. № 322 Глубокоуважаемый Владимир Иосифович! Два дня тому назад послал Вам письмо и пишу снова — уже с окончательным своим решением — устроить своего сына в сербскую армию. Дело в том, что мне стало известно распоряжение французского военного министерства — выпустить иностранцев из Сен-Сира в Иностранный легион сержантами на 1 год, после чего они должны снова держать какой-то экзамен, и только тогда их могут произвести в офицеры… Никто не может сказать, чем вызвано столь обидное для русских решение. Дело в том, что другие иностранцы идут во французскую армию, а не в Легион. В училище — полная паника, и, вероятно, русские больше туда поступать не будут или же будут вынуждены принимать французское подданство. Поэтому теперь окончательно я решил устраивать сына в сербскую армию и очень прошу Вас похлопотать относительно кавалерии… На этих днях ко мне обратился господин Макеев, отец товарища моего сына, с просьбой дать ему Ваш адрес. Он хотел обратиться к Вам с такой же просьбой, как и я. Всего доброго. Искренне уважающий Вас, А. Богаевский».

Письмо донского казачьего офицера А. Макеева атаману А. Богаевскому проясняет вопрос относительно положения Сен-Сирского училища и находившихся в нем русских курсантов. Находится этот источник в ГА РФ. Ф.6461. Оп.1. Д.10. Л.23. «1 июня 1927 г. Многоуважаемый Африкан Петрович! Спешу поделиться краткими сведениями о результате свидания с генералом Колэн. Декрет 20 мая, содержание которого мне сообщил сын, впервые был применен к юнкерам, иностранным подданным, заканчивающим обучение в этом учебном году. Генерал мне откровенно сказал, что новая мера вызвана желанием командования ограничить доступ в офицеры иностранцев и строгим подбором действительно пригодных к военной службе. К тому же штаты военных училищ значительно сокращены. Я же сам вынес впечатление, что, по мягкости своего характера, выпущенные в прошлом году в офицеры русские не совсем удовлетворили местное начальство. Поэтому решено выпускать их в Легион сержантами. При этом стаже им полагается жалованье наравне со штатными унтер-офицерами. Унтер-офицеры имеют свою отдельную столовую. Размер жалованья генерал не припомнит, но говорит, что на карманные расходы у сержанта остается в месяц приблизительно 140–160 франков. Как бы то ни было, но лично я считаю это разжалованьем, пощечиной для наших юношей. Горько, обидно за них. Придется хлопотать насчет их устройства в Сербию. Выпуск состоится 2–3 августа этого года. Для получения аттестата об окончании училища надо пробыть до конца учебного года, т. е. участвовать в лагерном сборе и научной экскурсии по Эльзасу». Очерк легионера Компаниец о жизни русских во Французском иностранном легионе был опубликован в номере 33 [526] за 1928 г. журнала «Казачий путь»: «В настоящее время русских в нашем полку, [527] по сравнению с тем, что было до 1925 г., осталось немного. Всего, во всех эскадронах, нас не насчитаешь и сотни. Но можно с гордостью сказать, что если русский и не имеет лычек унтер-офицера или «бригадира», то, во всяком случае, он занимает какое-нибудь привилегированное место, где, кроме всего, требуется честность, а на русских в этом отношении можно положиться. Конечно, есть и исключения, но они так редки, что о них не приходится говорить. Почти во всех магазинах, канцеляриях и мастерских — на всех ответственных местах — русские. То же самое происходит и в отношении ординарцев — попросту денщиков. В Легионе, где состав людей так разнообразен и где, конечно, есть много темных элементов, офицеру найти подходящего ординарца — далеко не легкая задача. Однако русские и в этом случае показали себя прекрасно, и часто случается, что проходящий службу ординарец едет на готовое место в дом своего офицера. Но все это тяготение в настоящее время к нестроевым должностям не значит, что русские зарекомендовали плохо себя в строю. До 1925 г., когда большинство русских, записавшихся в Константинополе в Легион, стало кончать службу, — почти весь полк начиная с унтер-офицеров и кончая рядовыми — состоял из русских. И полк считался, да и теперь считается — по старой памяти 1925 и 1926 гг. — одним из лучших в африканской кавалерии. Во время восстания в Сирии 1-й эскадрон за действительно геройскую защиту одного форта получил право на ношение «фуражиров» — высшая военная награда, в виде аксельбантов. Доски с именами легионеров, получивших Военные Медали и Военные Кресты, а также с именами павших «с честью», занимают всю стену в солдатской читальне и поражают обилием русских имен. Можно с уверенностью сказать, что 90 % всех имен — русские. Во время полковых праздников наши казаки, тряхнув стариной, приспособив французские седла для джигитовки, удивляли французскую и чернокожую публику, не видавших ничего подобного в жизни, своими головокружительными и рискованными номерами. Самым лучшим джигитом у нас считался уже пожилой казак Митя Р. Действительно прекрасный кавалерист и джигит — Митя был, что называется, «любимцем публики» и под конец каждого праздника так «наджигитовывался» подношениями своих поклонников, что, будучи тверд в седле, выделывал самые замысловатые трюки ногами, когда кубарем скатывался с лошади. Прекрасный товарищ — он не мог выпить одного стакана вина, не поделившись со своими друзьями. Начальство, очень любившее «украшение полка», прощало ему все его иногда далеко не безобидные выходки, и Митя был счастлив и доволен. Одно, что никак не давалось Мите — это французский язык, и за семилетнее пребывание в Легионе он только и мог выучить, что «пинар» [528] и «цигарет». Помню, однажды офицер дал ему приказание — вырвать траву вокруг барака, высушенную в сено африканским солнцем. Так как поблизости переводчика не было, то офицер решил объяснить это жестами о том, что Мите нужно было сделать. Офицер очень наглядно показал, как нужно вырвать траву и складывать ее в кучу. Затем, чтобы дать понять, чем вызвано его приказание, он представил кого-то в лицах, как тот, проходя мимо, зажег папиросу и горящую спичку бросил в траву — от чего мог бы произойти пожар. Митя радостно кивал головой и заявил, что он понял. Довольный своим умением разговаривать с легионерами, офицер ушел, а Митя с живостью принялся за дело. Повыдрав огромную кучу травы, он… поджег ее. Благо вовремя спохватились и затушили ее… Пожар бы наделал нам много бедствий. Но в строю, повторяю, русские показали себя такими солдатами, каких еще не видела французская кавалерия. Один характерный случай боеспособности наших кавалеристов имел место на одном из ежегодных маневров. Однажды генерал решил посмотреть малоприменимую во французской кавалерии конную атаку — бросил эскадрон Легиона на эскадрон спаисов. Неудержимой лавиной, с саблями наголо, с дикими криками «ура!» понеслись казаки на спаисов. Последние двинулись было рысью навстречу Легиону, но, увидев бешено несущихся конных, разъяренных своих «противников», — ими овладела паника, и они показали тыл. Быстро стали уходить от погони спаисы, а за ними по пятам неслись легионеры. Напрасны были крики и приказания командиров — вошедших в азарт людей, в жилах которых текла казачья кровь, не так-то легко было остановить… И бешеная погоня продолжилась. Один легионер-осетин, избрав себе жертвой спаисского бригадира, упорно его преследовал. Несчастный с ужасом оглядывался и каждый раз, видя страшное лицо «врага», не внушающее ему никакого доверия, все немилосерднее шпорил выбивающуюся из сил лошадь. «Стой, тэбэ гавару!» — кричал по-русски не на шутку рассерженный осетин, но араб, не понимая ни слова по-русски, бешено мчался дальше. Отчаянная скачка продолжалась до той поры, пока спаис на взмыленном коне не очутился прямо перед генералом. Соединившись со своими после хорошей полученной нахлобучки за чрезмерное усердие, осетин рассказывал: «Хотэл его шашком рубит — как рубит — не достанэшь, хотэл пулэм стрелать — как стрелять — пулэм нэту!» На другой день, во время вечерней поверки, полковник громко ругал осетин за «так близко принятое к сердцу задание», но не мог скрыть своей улыбки, и легионеры, участвовавшие в «бою», получили по добавочных пол-литра вина. Кончая краткий очерк, я могу смело сказать, что, несмотря на тяжелую дисциплину, отношение к русским со стороны начальства постепенно стало прекрасным. То же самое можно сказать и по отношению к своим сослуживцам-иностранцам. Мягкость и отзывчивость русской натуры, самоотверженная преданность общему делу завоевали сердца наших командиров, и не так плоха и тяжела была бы жизнь здесь, если бы душевный голод был бы хотя бы частично удовлетворен. Каждое печатное слово здесь такая большая радость, и так редки те счастливые дни, когда кто-нибудь из нас получает книги или старые газеты из Европы. Читаются они гуртом, и как жадно и внимательно, боясь проронить лишнее слово, слушают русские люди русское слово! Присылают изредка добрые люди литературу, но ее не хватает для всех. А сколько выбрасывается прочитанных журналов, газет — там, в Европе, здесь бы они сослужили бы великую службу. Город Сус, Северная Африка. Легионер Компаниец». Заявление представителя Алжирской казачьей станицы Николая Быкодорова было опубликовано в журнале «За казачество», вышедшем в Ницце в № 2 за октябрь 1933 года, потому что в то время казаки отказывались принимать предложение атамана этой станицы и переселяться в эту французскую колонию. «…Последнее время усиленно распространяются слухи, что якобы казаки-алжирцы, приехав в Африку, попадают сразу же на положение солдат Иностранного легиона и что никакой земли им там дано для обработки не будет, а в Марокко вообще невозможно заниматься сельским хозяйством. Считаю своим долгом напомнить всем интересующимся вопросом поселения с нами, что с самого начала всего нашего дела мной было заявлено, что станица никого и никуда не повезет до тех пор, пока выбранные земли не будут осмотрены ходоками, посланными от групп. Таким образом, голословные заявления провокаторов не надо принимать за чистую монету, а пусть сами казачьи группы посылают ходоков, чтобы те своими глазами увидели даваемые им земли, дабы убедиться в их пригодности к использованию и в том, что климат благоприятствует земледелию. После этого ходоки сообщают в группы об увиденном, и там принимают решение и начинают перевозку их с мест сюда».

Ниже вниманию читателя предлагаются отрывки из записок журналиста Альбера Лондра «Бириби — военная каторга», выпущенных в Ленинграде в 1926 г., впервые из французских журналистов посетившего французскую каторгу в Северной Африке, на которой оказалось немало легионеров в виде наказанных или взятых в подмогу военной юстиции в качестве экзекуторов. Печатаются с сокращениями страницы 49, 57, 58, 66. «…Вот повар Гуа. Гуа — старая кляча. Он дебютирует в арестантских батальонах. После 3 лет «честной и верной службы» он «взгревает» унтер-офицера: 10 лет общественных работ. Он проделывает все дисциплинарные лагери: в Тунисе — Тебурсук, в Алжире — Дуэру и Боссюэ. Возвращается во Францию. Война, поступает в Легион, там убивает человека: снова 5 лет. Он с нетерпением ждет освобождения, чтобы опять поступить на службу. Он рассчитывает выйти на пенсию сержантом!» «…Иногда военной юстиции не хватает рук, требуется подмога. Таким образом, и попадают сюда из Иностранного легиона сержанты-немцы. Один из арестантов рассказывает: «Один из них избил меня рукояткой револьвера и связал «жабой», т. е. так, чтобы связанный походил от удушья на жабу, и положил меня головой над парашей. Потом ушел. Вечером фельдфебель меня развязал. Немец вернулся с работ. Он просунул свою мерзкую рожу в палатку и спросил меня: «Ты еще не околел, паршивец?» Увидев, что меня развязали, он связал меня снова. Я пролежал «жабой» до утра. Он мне отплачивал за Верден». Другой рассказывал так: «Он заставлял нас брать раскаленные камни из печи для обжигания извести. И еще измывался: «Мешки, — говорил он, — нужны отечеству. Для вас, паршивцев, они слишком дороги». Третий рассказывал: «Бывало, немец мне говорит: «Покажи-ка мне спину!» Я поворачиваюсь… «Нагнись!» Я нагибаюсь. Тогда он пользуется моим незавидным положением и пинком ноги опрокидывает меня носом в землю. «Поди сюда, повернись!» Я поворачиваюсь. «Нагнись». Я нагибаюсь, он опять сначала, пока ему не надоедает». «Каторжан для работ отдают подрядчикам, которые выжимают из них все соки, чтобы получить больше выручки. Для контроля над трудом каторжан опять берут сержантов из Легиона. Однажды подрядчик сказал сержанту: «Мне нужно утром 64 квинталя дров, [529] устройте это, вознаграждение Вам будет увеличено». Нас было тогда 45 человек каторжан. Надо было видеть сержанта П.! Сержанты получают тайком от подрядчиков дополнительные деньги: «Стрелки, стрелки, подгоняйте! — кричал он. — Ну-ка, хлыстом, прикладом, живее!» Отстававшие платили спиной… Всего в том лагере, Сиди-Мусахе, бывало. Например, случай с Лекильоном, легионером.

— Дай мне табаку, — сказал ему накануне один сенегалец. Они здесь были стрелками, а некоторые были и в заключении. Нет! Твоя плохой товарищ, моя кончал с твоей. На следующий день находят Лекильона с резаком, которым валят деревья в руке перед деревом, которое он срезал. Что с ним случилось? Как что? Умер».

Воеводин А.А. Тягота Кто раскроет единственный смысл человеческой жизни, кто разгадает ее пути? Кто прекрасную душу человеческую, опаленную божественным словом, отвратить от темной бездны? Опалила душу Игоря тоска — тягота сердечная, к тому месту тягота, где родила его мать, где оставил неиспитую женскую любовь. Неправильный четырехугольник серого камня с двумя зубчатыми башенками придавил невысокий холм. Старые стены прорезаны узкими бойницами. Со склонов холма разбежался, раскинулся грязно-белый арабский городишка. Желтый минарет нижет иглой теплый воздух. Под ним белый купол марабу. Из-под белого камня струится источник, теплые воды которого собираются в бассейны. Много медленных черепах и блестящих черных змей живет в теплых водах бассейнов. Внутри здания на холме — мощеный двор. Одна из сторон его отведена под конюшни и гараж. Здесь расположен эскадрон Иностранного легиона. Здесь люди всех цветов и национальностей. И в какие неестественные, грубые формы отлилась жизнь этой кучки людей, собранных несчастием изо всех стран. Пьянство и порок поощряются. Они разлагают душу, стирают воспоминания о прошлом. А когда нестерпимой становится тягота к оставленному — сильные побеждают и возвращаются, — слабые падают, раздавленные железной пятой сурового закона борьбы, и крики их тонут в глубоких песках пустыни, в сухом треске выстрелов быстрой арабской шайки. Эту маленькую крепость, этот военный пост, затерянный в диких горах, арабы почтительно называют «казба». Дымящееся от усталости солнце ушло на запад за каменные горы, из потемневшей пустыни подул горячий ветер — будто кто открыл дверцу железной печи… Подстегнутое сердце бьется неровно и тревожно… Кривые, узкие улочки белого городка обильно политы вдоль слепых стен. За столиками кафе арабы в белых бурнусах тянут сладкий черный кофе и из тоненьких трубочек курят такрури, от которого надолго странно деревенеет тело. Тихо, не колеблясь, пылают красные язычки фонарей и плошек в теплых, лиловых сумерках. Над дверями лавочек темными силуэтами висят соломенные веера-топорики, у входа янтарем отсвечивают груды фиников, искрами бронзы блестят крупные сливы. В смутных сумерках чуть намечаются горбатые фигуры лежащих верблюдов. Игорь долго, бесцельно бродит по улочкам под руку с легионером-турком Ахметкой… Белые бурнусы арабов, красные огоньки плошек воскрешают в душе праздник. Весенний темный зов, светлые передники гимназисток, идущих к вечерне… Ночь милого юношества в страстной четверг — родная и верная, как объятия матери… Цветные фонарики тают и вспыхивают. Несут свечи в бумажных фунтиках, защищая ладонью, чтобы не потух святой огонь. Гимназистки веселыми задорными стайками, как весенние птицы, носятся по бульвару, и слышен звонкий смех Наташи… Хочет подойти к ней, но не идет. Полон робости и про себя твердит ласковые глупые слова… В кафе часы показывают шесть, и они бегут по улочке, расталкивая арабов, чтобы не опоздать к вечерней поверке. Опоздаешь — сержант Денизо с довольным смехом навесит на плечи тяжелый ранец с камнями и выставит с винтовкой у дверей казармы. Или еще хуже — даст ведро и веревку и заставить вычерпывать нечистоты из уборной. В зловонных объятиях правды умирают воспоминания, гаснет мечта… Игорь спешит. За ним широко шагает Ахметка, бормочет:

— Не опоздай… худо… Во дворе казармы поверка. Вытянувшись всем телом, стоит Игорь в строю рядом с коричнево-черным великаном — арабом… А когда выходит из рядов, встречается с Мишелем Гойером, — русским евреем из Звенигородки, бывшим во время войны в экспедиционном корпусе во Франции. Мишель ехидный, хитрый человек, тайный коммунист. Он останавливает Игоря.

— Здравствуйте, поручик, — все скучаете? — А потом наклоняется близко-близко и, дыша в лицо нестерпимой вонью загнившего рта, ехидно и зло хихикает. — Так как же? Единая, неделимая? Умрем за родину?.. Эх, вы! Ублюдки белогвардейские, царские приказчики! Весь мир перевернем, камня на камне от вас не оставим!.. — И отходит, хохоча и подмигивая. В стороне два француза тихо разговаривают, ожесточенно жестикулируя:…И ты… Я?.. Марсель не пошла со мной… А я думал, что она не больна. Вернулся и Опустив голову, минует их Игорь и уже сзади догоняет его громкий шепот:

… И ты? Я? — Я зарезал ее ножом… Игорь идет в казарму, раздевается и долго лежит на койке в столбняке, и кажется, что это не действительность, что это ужасный сон… Кто-то дергает его за руку. Низко напряженные, с высоко поднятыми дугами бровей глаза Ахметки.

— Душа горит, Горика, терпеть не могу. В Салькори жена, дом остался. Не знаю — целый ли, но знаю — что есть… Душа горит, Горика… — И уже во сне плывут в полосах серебристого сияния между коек арабов, немцев, французов, русских — плывут скорбные лица стариков, милой Наташи — неиспитой любви женской… В праздник революции весь гарнизон маленькой казбы выстроен вдоль стен двора. И вот пришли офицеры читать торжественный приказ. Скомандовали на караул. Игорь стоит рядом с арабом, почему-то вспоминает последний день эвакуации, дышащие в легкое утреннее небо черные трубы. Грустно и сладко вспоминается родная земля, а там, на горе, домик, и он знает, что из окон на пароход смотрит Наташа. Руки четко отсчитали в рядах команду. Звякнули ружья, сверкнув лезвиями штыков, и стали острым палисадом. И вдруг грохнул неожиданный выстрел. Взметнулась в душе тревога. Как в кино, отчетливо быстрыми и на минуту застывшими движениями метнулись люди… Таким неожиданным был испуг, что не заметил Игорь, кто выстрелил. Не понял сразу в чем дело, не видел, как у свалившегося на землю швейцарца черным потоком хлынула из разбитой головы кровь — залила камни жирной лакированной лужей… Опомнились. Бледные лица. Суета. Неуверенные, смятенные движения, подчеркнутые крики команды… Кучка офицеров в голубых кэпи склонилась над трупом. Поползла из кармана белая полоска письма… Столпились. Прочли и спрятали. На лицах застыла каменная торжественность и лицемерие. После обеда по комнатам казармы ходили капралы и, отталкивая легионеров от коек, рылись в вещах. Переворачивали тюфяки, выбрасывали на пол из деревянных сундучков вещи и грозили судом. Потом строили по взводам людей и опрашивали… Трех легионеров увели ночью, и с тех пор их никто не видел. Ходили смутные слухи, будто после суда их отправили на принудительные работы в южные рудники… Хоронили швейцарца недалеко от касбы. На длинных тонких медных трубах трубачи играли похоронный марш. Нестройным залпом выстрелил в небо взвод, рассеял вокруг запах пороха. Отдало в плечо прикладом. После ненужного залпа так радостно и победно лилась с неба песня какой-то маленькой пичужки, и в ее звонкой песенке купалась, омывалась душа Игоря. На могиле офицеры говорили речи, а солдаты стояли молча, потупившись. Начальник гарнизона, бравый капитан с мясистыми, иссеченными красными жилками щеками и выправкой вахмистра, кончил свою речь так: «Вы, солдаты великой Франции, не должны обращать много внимания на этот прискорбный случай… Вы пришли изо всех государств, чтобы добровольно послужить великой французской нации, потому что вы поняли, что это самая великая нация на свете… Швейцарец Теодор Пикрэ быль хорошим солдатом и служил уже третий год. Мы отметили его способности и рвение и хотели произвести его в капралы, и нам очень жаль, что он убил себя нечаянным выстрелом из ружья… Солдаты, обращайтесь аккуратно с оружием и помните, что ваша жизнь нужна Франции. Да здравствует великая Франция!» На могильный крест Теодора Пикрэ прибили доску с надписью: «Умер за Францию». Отуманенный вернулся в казарму Игорь, и, против обыкновения, не подошел к нему Мишель. Он ходил взад и вперед по комнате, заложив руки за спину, нахмурив брови и сосредоточенно думая… Особенно ненавистной, безнадежно тяжкой казалась жизнь. Прошлое вспоминалось, точно беззаботное, счастливое детство… В спутанных мыслях вдруг отчетливо нарисовался образ милой Наташи, ее родная усмешка и родинка у края губ… До сих пор не писал ей, не хотел, чтобы знала, где он, чтобы знала «вольную каторгу» — цену за жизнь… А теперь не смог. Не удержался — и сел писать. Писал, и удивлялся, и мучился, потому что не выходило то, что хотелось. Так много прошло в разлуке, так много не сказано, и все кажется важным, и не сказать нельзя… А жизнь свою, а тоску по ней и любовь живую написать не мог, — или казалось ему, что не так выходит. Так и не написал письма Наташе. Изорвал в клочки написанное, лег на койку, втиснул лицо в подушку… Вечером отпросился в отпуск. [530] В грязном баре пил плохое красное вино. В облаках табачного дыма причудливо, дико переплетался разноязычный галдеж и хриплая песня солдатских проституток. Дни шли за днями, серые и пыльные, одинаковые и нудные. Забывались, растворялись в глухой тоске, в теплом дыхании ветра… Настойчиво жаловался Ахметка и звал бежать. Язвил Мишель Гойер, и вопросительно смотрели свои русские, тяжело вздыхали и мучились от недостатка воды… Рано утром вызвали эскадрон во двор казбы. Построили, раздали по восемьдесят восемь боевых патронов и приказали седлать коней. Суетливо бегали офицеры. Фуражиры готовили запасы корма. Муэдзины призывали правоверных к утренней молитве. День выдался тихий и жаркий. Парило, как перед дождем. Остро сверкали на солнце белые кубики домов, и купол марабу снеговым комом горел на рдеющем темно-синем небе… Белые крылья бурнусов, коричнево-бронзовые лица, надорванные крики верблюдов — все было как-то празднично в легкой свежести утра. На базаре рядом сидят сморщенные, высохшие старики, поставив между колен высокие кривые палки. Вокруг них — гурты скота, приведенного на продажу. Белая пыль сеется в воздухе, тончайшим слоем покрывая кучи фиг, связки лука, корзины с тяжелым виноградом. Продавцы орехов выкрикивают: «А-кака-уй-йя… А-кака-уй-йя…» Эскадрон вышел на шоссе и затрусил в облаках мелкой, известковой пыли. Потускнело небо, затуманились края его над скалистыми горами, и пасущиеся верблюды, подняв гордые головы, провожали стадо людей, пережевывая жесткие колючки. На привале у бассейна прозрачной прохладной воды, под навесом широколистых фикусов и пальм Ахметка лежал рядом с Игорем и, тыкая пальцем в сторону купающихся в пыли воробьев, говорил: