Чтение онлайн

Данный документ содержится в Государственном архиве Российской Федерации: ГА РФ. Ф.5881. Оп. 2. Д.311. Лл.1–9. Этот источник позволяет читателю подробно ознакомиться не только с пребыванием русских «солдат удачи» за рубежом в 1920-е гг. прошлого столетия, но и с жизнью, а также историей Французского иностранного легиона вообще. «Вне стен Легиона для них жаргон существует лишь постольку, поскольку он им представляет возможность развлекаться. Всем нелегионерам они отплачивали тем же презрением, каковое видно с их стороны. Рассказывая о боях, в которых они участвовали, они неимоверно хвастаются и врут. Но гордиться своей частью, как лучшей боевой единицей французской армии, они в полном праве. Основателями Легиона являются немцы. С самого начала существования Легиона (1831 г.) и по сие время немцев в Легионе больше, чем всех остальных. Во время Великой войны немцы были оставлены на Марокканском фронте, все же остальные были на Западном. Однако немало нашлось таких немцев, которые волонтерами пошли на Западный фронт и провоевали там до самого окончания войны. За 20 лет службы каждый легионер получает МесіаШе Мі№аіге. [446] Эта награда дает много ценных льгот, из которых самая главная — это прибавка к содержанию и право не присутствовать на вечерней поверке. За 35 лет службы выдается орден Почетного легиона. Счет лет службы производится за вычетом времени, проведенного под судом, и всяких наказаний, превышавших 8 суток ареста. Поэтому награжденных бывает очень мало. При мне был один старик, дослуживавший 33-й год. Он был ламповщиком. Со своими лампами, которых было больше сотни, он разговаривал, как с живыми людьми, накладывал на них взыскания и так далее. Вообще это был человек абсолютно ненормальный, который, к тому же, никогда не протрезвлялся. С одним старым легионером я познакомился довольно близко, так как он вместе со мной путешествовал по комиссиям из Сиди-Бель-Аббеса в Оран и обратно. Это был очень неприятный и беспокойный для начальства человек, и поэтому его освободили против воли. В прошлом сіе Біегге был ксендзом. Почему и как он попал в Легион, не знаю, да и легионерская этика не позволяет задавать подобных вопросов. Неопытного новичка, обратившегося с подобным вопросом, могут и поколотить. Однако известно, что Де Бьирре никакого преступления не совершал, так как служил под своей настоящей фамилией. Он происходил из хорошей семьи и все время поддерживал связь со своими знатными родственниками. Когда я с ним познакомился, он служил уже двадцать шестой год. В отличие от всех себе подобных он мало пил и не разрисовывал себя татуировкой. Главное беспокойство начальству он приносил тем, что писал статьи о порядках Легиона. Нередко он писал пространные прошения непосредственно военному министру, за что неизменно попадал на тридцать суток под арест. Освобожден от службы он был вместе со мной и вместе же со мной прибыл в Марсель. Однако на воле он остался очень недолго, и через месяц снова подписал новый контракт. Несомненно, этот человек был действительно ненормальный, так как, несмотря на свое образование и воспитание, он все-таки предпочитал Легион свободной, независимой жизни. Заслуживает особого внимания странная, чисто каторжная мода, имеющая в лице старых легионеров, ярых последователей, — это татуирование. Татуировка покрывает не только торс и руки, но татуируют и лица. Я знаю одного старика, у которого даже веки были покрыты очень искусным цветным рисунком. У одного была на лбу вытатуирована надпись огромными буквами, так, что при прикладывании руки к козырьку, получалось совершенно неприличное слово, ибо продолжение этой надписи было сделано на ладони. Старики наказания переносят стоически и нисколько не печалятся, попадая в тюрьму. От некоторых буянов начальство старается как-нибудь отделаться, кроме сего, не разрешает им возобновлять контракт. Не желая покидать родных для них стен дома, они пускаются на разные штуки, лишь бы только оттянуть на несколько дней вынужденную разлуку. Средством к этому служит совершение какого-нибудь проступка, за который полагается не меньше 30 суток ареста. Правда, некоторые перебарщивают и в результате попадают в тюрьму. Но и тюрьма им милее, чем жизнь на воле. Описывая жизнь и нравы Сиди-Бель-Аббеса, нельзя обойти молчанием устройство карцера, в котором сидят легионеры, арестованные в дисциплинарном порядке. Это совершенно обособленный городок, окруженный со всех сторон высоким каменным забором. Здания расположены квадратом, посредине которого находится небольшой плац. Все помещение разделено на 86 отдельных камер. Пол в камерах — каменный, нары — железные, откидные. Неограниченным владыкой над всем этим маленьким мирком с его переменным составом является сержант, корсиканец родом. Он никогда не расстается с револьвером и хлыстом внушительных размеров. Сержант этот жил там же, и, таким образом, арестованные всегда находились под его неусыпным надзором. Арестованные вставали на полчаса раньше всех остальных, и после носки кофе сразу же начинались экзерсисы. [447] Эти экзерсисы заключаются в следующем: каждому надевается за спину мешок с песком, и затем, выстроив всех по четыре, начинают гонять по солнцепеку с шести утра до одиннадцати дня. Если кто-нибудь падает от изнеможения, его приставляют к стенке и дают некоторое время отдышаться. На обед они получают все то же, что и все остальные, за исключением мяса и вина. Раз в неделю их водят под душ, причем это сопровождается такими предосторожностями, как будто бы ведут мыться чрезвычайно важных государственных преступников. Их окружают со всех сторон человек двадцать часовых с примкнутыми штыками, и никому не позволяют приближаться ближе, чем на двадцать шагов. Постороннему наблюдателю никогда бы не могло прийти в голову, глядя на всю эту процедуру, что он видит перед собой солдат, виновных в самых незначительных дисциплинарных проступках. Минутное опоздание в строй, плохо исполненный ружейный прием, непришитая пуговица на френче — все это карается, почти всегда, восемью сутками ареста. После отбывания наказания все имеют осунувшийся и истомленный вид. Несмотря на то что в Бель-Аббесе я был на положении больного, несколько раз я рисковал попасть в этот ад. Много русских побывало в руках этого зверя-сержанта, ибо попасть туда, как я уже говорил, было очень легко. Русских в Бель-Аббесе было всегда очень много. Нужно сказать, что кадры лучшей команды, то есть сержанты-инструкторы, были почти все русские. Кроме того, и среди проходящих школу капралов тоже преобладал русский элемент. Музыкальная, спортивная и прочие команды были тоже переполнены русскими. Они, конечно, резко отделялись от всех остальных, как своим поведением, так и образом жизни. В скором времени, после прибытия первой партии из Константинополя, начала образовываться русская библиотека, которая к моменту моего прибытия, то есть через полгода, насчитывала несколько тысяч томов. Были там все классики, новейшая литература, учебный отдел, выписывались газеты и журналы. Для библиотеки легионерское начальство отвело особое помещение, куда, кроме русских, никто не заходил. В этом помещении можно было отдохнуть душой и немного забыть все окружающее. Некоторые русские, простые солдаты и казаки, постепенно приохочивались к чтению, так что с этой стороны Легион им принес некоторую пользу. Все эти культурные начинания возбуждали в остальных легионерах презрение, а некоторые за это прямо-таки ненавидели русских. Быстрое продвижение русских легионеров по службе тоже не вызывало у остальных добрых в отношении к нам чувств. Однако, насколько я знаю, никаких групповых столкновений между русскими и остальными национальностями не было. Заканчивая свои воспоминания обо всем пережитом и виденном, хочу упомянуть еще об истории одного немца, являвшейся не совсем обыкновенной даже для Легиона. Познакомился я с ним, опять-таки, во время своих скитаний по разным комиссиям и был свидетелем конца этого ужасного недоразумения. Больше 20 лет назад он, будучи восемнадцатилетним юношей, решил поступить в Легион, начитавшись разных лживых книг, освещавших быт Легиона в совершенно неправильном свете. Добившись своей цели, он скоро убедился в том, что действительность совершенно не согласовывается с тем, что ему рисовалось по книгам. Делать, конечно, было нечего, ибо контракт был подписан и он был далек от родного дома. На его счастье, через год после поступления он попал в партию, отправляющуюся в Тонкин. В Марселе, куда зашел их пароход, чтобы взять новых пассажиров, ему удалось бежать. Через несколько дней он добрался до Германии. Прошли годы. Молодой человек превратился в зрелого мужчину, отца семейства. К началу Великой войны он был обладателем собственного дома в маленьком городке Прирейнской области. О Легионе он вспоминал, как о каком-то далеком кошмаре, и, конечно, никогда не думал, что придется рассчитываться за легкомысленный шаг, совершенный в молодости. Кончилась война, и французские войска постепенно занимали немецкие области. Шмидт, такова была фамилия немца, при приближении французов к его родному городу почувствовал сильное беспокойство и даже хотел бежать. К несчастью, он поддался уговорам некоторых знакомых и остался. Приблизительно через два месяца после занятия города французами к нему в дом явились жандармы и арестовали его. Он был обвинен в дезертирстве, отправлен во Францию, а оттуда — в Африку, в главное депо легиона. Там он был предан суду за дезертирство. От наказания он был избавлен за давностью лет, но должен был, по приговору, отслужить четыре недослуженных года. Несчастный был в полном отчаянии и начал подавать рапорт за рапортом. Это, конечно, не помогло. Тогда он начал посещать околоток и до тех пор надоедал доктору, пока тот не представил его на комиссию. Но и тут ему не повезло, ибо комиссия признала его годным. После возвращения в казармы Шмидт хотел выпрыгнуть в окно, но в этом ему помешали. Тогда он снова начал ходить к доктору и вторично добился назначения на комиссию. На этот раз он попал на комиссию вместе со мной и был признан негодным для прохождения службы. В общей сложности вся эта проволока тянулась около года, но все же благодаря счастливому исходу он сохранил для себя и своей семьи три года жизни. В Оране, когда нас вызвали на комиссию, мы помещались в маленькой старой крепости, стоящей на берегу моря. Это был передаточный пункт легионеров, едущих в Европу и вновь поступающих, приезжающих из Марселя. Крепость эта совершенно изолирована от внешнего мира. Режим в ней такой же, как и в самом Легионе. Делать в ней абсолютно нечего, но работу все-таки выдумывают. Конечно, можно было бы оставить в покое людей, признанных на многочисленных комиссиях больными, но это — не в характере французов. Каждый день все наличные в крепости легионеры отправлялись в город для исполнения всевозможных работ. Чистили картошку в офицерском собрании, подметали и убирали сады, неизвестно, кому принадлежащие, а один раз я попал с тремя человеками в громадную городскую библиотеку, где нас заставили носить кипы книг, вытирать пыль и так далее. Однажды мне пришлось сопровождать двух легионеров в госпиталь, где должны были освидетельствовать их зрение. Нам пришлось подождать, так как доктор осматривал новобранцев-арабов, жаловавшихся на скверное зрение. Их было много, и поэтому доктор был не в духе. Дверь в комнату, в которой происходил осмотр, была открыта, так что мы отлично слышали, а отчасти, и видели все происходившее в ней. Каждого входящего араба доктор приветствовал при всех каким-нибудь ругательством и только после этого приступал к осмотру. Показывая на буквы или знаки, он спрашивал, видит ли тот что-нибудь. Отрицательный ответ немедленно сопровождался звонкой пощечиной. Иногда это производило магическое действие, ибо больной сразу же прозревал и начинал все великолепно видеть. Некоторые же упорствовали и настаивали на своем. В таких случаях с каждым отрицательным ответом количество ударов все возрастало и сила их, судя по звуку, увеличивалась. Если же после такого испытания осматриваемый все-таки продолжал не видеть, он при помощи удара ноги вталкивался в темную комнату, в которой производилось исследование строения глаза и его недостатков разными приборами. Некоторые арабы, у которых оказывались объективные признаки болезни, выходили оттуда с листком для поступления в госпиталь, другие же вылетали со скоростью пули, под град ударов и пинков. С легионерами дело обошлось иначе, и доктору пришлось ограничиться замечанием о разных проходимцах и бродягах, которые, получив премию в 500 франков, не желают служить. За день до окончания комиссии нас повели в какие-то казармы, где находились кабинеты врачей-специалистов. Я попал к доктору по внутренним болезням. Никогда я не забуду этого изумительно мягкого и симпатичного человека. Он довольно долго и внимательно изучал мои бумаги, затем — поверхностно осмотрел меня и начал подробно расспрашивать о моем прошлом. В конце разговора он прямо спросил меня, как мне понравилась служба в Легионе. Я, конечно, ответил очень уклончиво. Он усмехнулся и сказал, что вполне понимает невозможность для меня прямого ответа, но, со своей стороны, полагает, что эта служба не могла мне показаться приятной. При прощании он мне сказал, чтобы я не беспокоился, ибо он ручается, что завтра я буду окончательно освобожден. Я поблагодарил его, и мы распрощались с ним самым любезным образом. На следующий день, 22 октября 1922 года, в главном оранском госпитале состоялась комиссия, на которой я был признан негодным для продолжения службы и подлежал отставке без пенсии, с правом лечения во французском военном госпитале на казенный счет. На этой комиссии нас не осматривали и руководствовались исключительно прежними заключениями врачей и, главным образом, заключениями врачей-специалистов, у которых мы были накануне. Оставалось запастись еще немного терпением в ожидании парохода, идущего в Марсель. В обычное время из Орана отходят два парохода в неделю, но в это время еще не была окончательно ликвидирована забастовка торгового флота. Таким образом, день отправки не был точно известен. Начальствующие лица крепости старались как-нибудь выместить на нас свою злобу за то, что мы ускользали из их рук. Каждый день, как и прежде, нас гоняли на работы, все время напоминая, что мы еще не свободны и можем попасть под суд. Приходилось держаться изо всех сил, чтобы столь желанная свобода не оказалась только миражом. Наконец через 4 дня после комиссии раздался пушечный выстрел, оповещавший всех, что подходит пароход из Марселя. На следующее утро нас повели в околоток местного арабского полка, где подвергли медицинскому осмотру. Ни у кого не оказалось никаких болезней, не позволяющих выехать во Францию. В тот же день, в 4 часа дня, нас погрузили на палубу парохода, и мы вышли в море при сильном ветре. Через день, в девять часов утра, мы прибыли в Марсель. Там тоже оказалась таможня, на которой у нас отняли почти весь табак, привезенный нами из Африки. Во Францию сигареты гораздо дороже шли, чем в Африке, и поэтому на них наложена огромная пошлина. После высадки нас отвели на край города, где мы должны были вымыться холодной, как лед, водой. После такого очищения мы попали в форт Saint-Jean, расположенный на краю города. Форт этот — очень старинный. В нем находится тюрьма, где сидят узники в совершенно темных, находившихся ниже уровня моря камерах. Этот форт был таким же передаточным пунктом, как и оранский. Только режим в нем был необыкновенно свободный. Все прибывшие, вместе со мной, за исключением двух греков, пожелали остаться во Франции и были почти что сейчас же отпущены на все четыре стороны. Запрещение в этом отношении встретил только русский, пожелавший тоже остаться во Франции. Ему заявили, что он насильно будет отправлен в Константинополь. Ему пришлось начать хлопоты в русском консульстве, которые через 2 дня только увенчались успехом. Таким образом, все национальности могут свободно оставаться во Франции, кроме русской, хотя не могли французы не знать, что русские попали в Легион только благодаря катастрофе. Так как я собирался ехать в Сербию, то сразу же заявил, что хочу быть отправленным в Константинополь, куда они обязаны были отвезти меня, как к месту подписания контракта. Неделю, которую я провел в Марселе, я жил не в форте, а в русском Красном Кресте. В форт я заходил только наводить справки о дне отправления парохода. l ноября пароход отошел. Я ехал в обществе двух греков, освободившихся вместе со мной, и одного француза, едущего в Румынию к родителям. Пароход был очень небольшой, и все трюмы были переполнены французской пехотой, отправлявшейся в Константинополь. Нас поместили на палубе, и, хотя нам дали по З одеяла, пришлось сильно померзнуть. Кроме одеял, у нас не было ничего, чем бы могли защитить себя от холода. Легионеры, как при окончании контракта, так и при досрочном освобождении, получают только френч, брюки, ботинки, смену белья и кепку. Больше не выдается ничего и при этом ни гроша денег. Путешествие наше длилось ll дней. К Константинополю мы подошли среди ночи, так что к берегу пристали только на следующее утро. На берегу нас встретил какой-то сержант, за которым нужно было куда-то идти. Я наотрез отказался следовать за ним, заявив, что мне от них больше ничего не нужно. Бумаги мои были в порядке, и сержант нашел возможным отпустить меня. Я быстрыми шагами отошел от парохода и только после того, как смешался с константинопольской толпой, почувствовал себя снова свободным человеком после 22-двухмесячного рабства. Конец. Эраст Гиацинтов». Следует отметить, что, судя по легионерскому удостоверению Гиацинтова, контракт был им подписан В января l92l г. Уволен из рядов Легиона он был 25 октября l922 г. По его собственным воспоминаниям, относящимся к началу 1970-х гг., перед записью в Легион он долго беседовал об этом с начальником лагеря русских беженцев, ротмистром Александровским, его товарищем по Николаевскому курсу. «Он отговаривал меня от окончательной записи в Легион, говорил всякие ужасы о Легионе, но мое решение было твердым. Я надеялся на то, что смогу продолжить военную карьеру, которой я посвятил свою жизнь». Он же немного дополнил свои воспоминания о жизни русских в Легионе. Одной из «выдающихся» сцен, описанных им, было шествие русских волонтеров в Легион для погрузки на корабль, когда их вели так, как преступников. «Шла, можно сказать, толпа оборванцев, т. к. износились мы вдребезги, и когда вошли в город, то юнкера грянули песню Беранже: «Я оскорбил офицера — должно меня расстрелять!» Это произвело большое впечатление на всех жителей Константинополя, и на тротуарах стояла густая толпа провожающих. Много было русских, которые махали нам на прощание платками». Нижеизложенный документ — отрывок из официального документа «Казаки в Чаталдже и на Лемносе в 1920–1921 гг.», позволяет понять отношение командования белой армии Врангеля к записи во Французский иностранный легион и выявить дополнительные подробности в этом отношении. Из этого источника видно, что белое командование во главе с Врангелем пыталось всеми силами спасти русских от трагического шага по записи в Легион. Кроме того, здесь же приводятся официальные документы Франции, позволяющие судить об ее отношении к русским. Это издание было выпущено в 1924 г. в Белграде, в Сербии, в основу которого легли воспоминания командного состава штаба Донского казачьего корпуса. Источник печатается с сокращениями. Использованы страницы: 25, 32, 40, 50, 54, 70–72, 86, 89–91, 105, 106. После многонедельного, томительного нахождения в лагерях, при очень скудном снабжении французами и неопределенности, а также из-за постоянного ухудшения их отношения к белогвардейцам начались побеги русских. Дело в том, что дальше они отказывались их вообще чем-либо снабжать и требовали, чтобы они или уезжали крестьянами в Бразилию, другим вариантом была отправка на верную смерть, как оказалось позднее, в Советскую Россию, или запись в легионеры. Доходило до прямых столкновений казаков с французами, когда последние по своему усмотрению решили насильно перевезти часть первых в другие лагеря, в т. ч. Лемносский и Советскую Россию. «Бежать из лагерей решались сравнительно немногие. Только люди смелые, готовые ко всяким случайностям, решались на бегство. Большинство выжидали, и настроение их вылилось естественным путем при записях и отправках в Бразилию, Совдепию и Французский иностранный легион. Если подробно говорить об этих записях, то надо отметить, что количество уехавших в Совдепию и записавшихся в Иностранный легион стояло в прямой зависимости от условий жизни в лагере. Чем они были тяжелее, тем больше уезжали и записывались в легионеры. Челенгир здесь стоял на 1-м месте… Казаки в эти дни забывали свои обыденные хлопоты, собирались кучками и на все лады обсуждали: ехать или не ехать, записываться или не записываться… Запись в Легион была сорвана. Снова повесили французы ящики для желающих это сделать, но казаки не так охотно это делали… Первая запись в Иностранный легион не прошла. Ушли туда только несколько офицеров из Технического полка… Дело в том, что о службе у французов подробности были неизвестны. Она была связана с условием 3- или 5-годичного срока, и поэтому уходили к ним больше от голода… Настроение казаков было учтено французами, вероятно, тогда уже решившими распылить армию. Снова была объявлена запись во Французский иностранный легион. По условиям записи, в Легион могли быть приняты все иностранцы, без различия национальности, в возрасте от 18 до 40 лет. От них требовалась физическая годность, свидетельствуемая при поступлении, и рост не ниже 1 метра и 55 сантиметров. При поступлении в легионеры заключался обязательный контракт на 5 лет. Поступавшие туда получали пособие в 500 франков, уплачиваемое в 2 срока; 1-я половина — при поступлении на службу и 2-я половина — 4 месяца спустя. Основное жалованье выдавалось на общем основании — для солдат французской армии — около 100 франков в месяц. После 5 лет службы контракт может быть возобновлен с пособием в 200 франков в год для легионера и 300 — для унтер-офицера. По условиям этой записи, из армии должны были уйти наиболее боеспособные солдаты и казаки, поэтому белое командование, в целях сохранения армии, со своей стороны, установило условия выхода из армии для записи в Легион. Было указано, что записываться в Легион могут только невоеннообязанные, т. е. перечисленные в разряд беженцев по возрасту, болезням или другим причинам [448] или имеющие право на такое перечисление из военнообязанных. Причем только те из них могут записываться в Легион, пребывание которых в частях армии по их нравственным качествам признавалось начальниками частей нежелательным. Кроме того, начальникам было вменено в обязанность разъяснять казакам, что, связанные 5-летним контрактом, они не могут рассчитывать на возвращение домой раньше чем через 5 лет, что, находясь на службе под иностранными законами, кое-кто, естественно, лишится права на земельный пай в станице, и что не исключена возможность того, что легионерам в конце концов придется принять французское подданство, и что срок пребывания в Легионе, наверное, будет больше 5 лет, т. к. французы широко применяют систему штрафов, удлиняющих срок службы. Итак, с другой стороны, по условиям белого командования, в Легион могли поступать только лица, негодные к военной службе физически или по своим нравственным качествам. Тогда французы, через голову начальников, стали непосредственно обращаться к казакам. Было объявлено, что записываться в Легион могут непосредственно во французском штабе, около которого в большом числе развешивались условия приема в Легион с соблазнительным описанием службы. Записываться можно было в Легион не только помимо начальников, но даже и вопреки их приказаниям и распоряжениям. При этом казакам в самом безнадежном виде описывалось положение белой армии. Сообщались им также извращенные сведения о Совдепии. Кроме того, им внушалось, что от армии им больше ждать нечего, деваться — некуда, и что самый разумный выход — это запись в Иностранный легион. Желающие служить в Легионе находились, причем, что было особенно печально, записывались туда люди молодые, полные сил, которые могли бы быть весьма полезны в дальнейшей борьбе с большевиками. Последнее обстоятельство заставило главнокомандующего генерала Врангеля снестись с французами о временном приостановлении записи в Легион, хотя бы до окончания переформирования белой армии. Как бы в ответ на это генерал-губернатор Лемноса Бруссо в приказе от 20 декабря 1920 г. за № 25 говорил: «По предложению французского правительства, по которому русским воинам разрешается поступать в Иностранный легион, записалось около 200 человек. Эти лица после медицинского освидетельствования, если они будут признаны годными, со следующим пароходом будут отправлены в Константинополь по 100 человек. Однако генерал Врангель просит меня принять соответствующие меры для прекращения записи до тех пор, пока не будет установлен окончательный состав русских формирований. С завтрашнего дня, 21 декабря, ни одна запись не будет приниматься до тех пор, пока я не прикажу возобновить ее. Пускай казаки и офицеры, желающие поступить в Легион, потерпят, разрешение записи только отсрочено, тем более что события еще могут позволить возобновленной Русской армии снова начать борьбу за свободу своей Родины, что каждый должен делать». Но это были только слова. На самом деле запись продолжалась своим чередом. Если она и прекращалась, то лишь на несколько дней, но не больше, что прошло совершенно незаметно. Записывались казаки, записывались юнкера, записывались даже офицеры. Думали: лишь бы только вырваться с острова, из лагеря, а там — будь, что будет. Сколько записалось в Легион — не установлено. Цифру поступивших в Легион могло дать только французское командование, т. к. записывались и в Константинополе, и в других беженских лагерях и даже еще на пароходах, прямо по прибытии на константинопольский рейд. На острове же Лемнос и по лагерям Донского корпуса записавшихся было больше 1 тысячи человек, причем запись эта непрерывно продолжалась вплоть до последнего дня пребывания в лагерях. При этом многие проделывали такую комбинацию. Заведомо зная свою непригодность к военной службе, много раз раненные, искалеченные люди записывались в Легион с целью вырваться с острова или из лагеря, ехали в Константинополь. Их там свидетельствовали и, конечно, признавали негодными к поступлению на легионную службу, после чего вновь отправляли в какой-нибудь лагерь, но уже лучший, в окрестностях Константинополя. По вполне понятным причинам французы таковым симпатизировали. В результате — лучший лагерь и некоторое разнообразие при переезде, в хороших, относительно, условиях, при сносном питании. Но это удавалось лишь немногим… В общих вопросах по управлению войсками, охране лагерей и вообще поддержанию порядка французы, желая использовать авторитет русских властей, требовали от русских безусловного подчинения начальству и строгой военной организации. В то же время, для достижения поставленных себе задач по записям в Иностранный легион, Совдепию и по распылению армии, они не остановились перед открытой дискредитацией русских начальников, отдавая распоряжения, идущие вразрез распоряжениям последних и минуя русских начальников. Как на яркий пример этого можно указать хотя бы на запись возвращаться в Совдепию и в Иностранный легион. Русское командование, не желая давать лишнее оружие в руки большевиков возвращением туда тысяч опытных бойцов, соглашалось допустить запись туда только стариков, инвалидов и вообще лиц, к военной службе не годных. Французы тогда широко также открыли двери уехать всем желающим в Совдепию, в результате чего туда уехало на верную смерть много молодых, здоровых и вполне боеспособных казаков. То же наблюдалось и в отношении Иностранного легиона… В 1921 г. французы также решили распылить армию по разным странам, на собственное иждивение, сопряженное с тяжелой жизнью в Болгарии, Сербии и других странах. Вскоре, а именно 17 апреля 1921 г., на Лемносе была распространена декларация французского правительства: «После эвакуации Крыма русские беженцы без помощи Франции должны были погибнуть от голода и болезней. Из-за человеколюбия, не имея в виду никаких политических целей, Франция приняла на себя заботу о беженцах и содержит их почти уже 5 месяцев. Это содержание обходится Франции в 40 миллионов франков в месяц. За 5 месяцев ею истрачено на это 200 миллионов франков, тогда как гарантии ценностей, данные русским командованием и находящиеся на судах, сырье и так далее, представляют собой едва 30 миллионов франков. Франция счастлива тем, что она смогла спасти около 100 тысяч русских, но, будучи сама сильно изнуренной войной, не может продолжать бесконечно приносить столь тяжелые жертвы. Для всех русских беженцев является вопросом достоинства и чести принятие предложенных им способов выхода из положения беженцев, чтобы честно добывать свои трудовые средства для существования. Независимо от этого вопроса чести для беженцев также является вопросом насущной необходимости обеспечить себе честное и достойное существование трудом, т. к. французское правительство вынуждено рано или поздно прекратить их содержание». Надо отметить, что реально у нас тогда только сырья здесь было на 873 564 английских фунтов стерлингов, военного имущества — на 762 238 английских фунтов стерлингов, технического имущества — на 22 727 английских фунтов стерлингов, среди которого особенно ценными были грузовики. Вместе с кораблями Российского флота стоимость всего русского имущества, вывезенного за границу, составляла 1 658 529 английских фунтов стерлингов, что составляло 280 миллионов франков, что во много раз больше заявленной французами стоимости, и даже при таком раскладе русские беженцы могли спокойно кормиться, не обременяя французские власти, за его счет 2 месяца. Генерал Бруссо пояснил, какие «выходы» из положения беженцев предлагало французское правительство. Как бы вскользь, помимо высылки на верную гибель в Совдепию и Бразилию, где русских, как выяснилось, никто не ждал, упоминался и четвертый выход. Генерал Бруссо так закончил свою речь, обращенную к русским: «…хотя приказ Союзного оккупационного корпуса и не упоминал об этом, я считаю должным напомнить вам, что молодые люди, желающие продолжить военную службу, еще могут определиться в Иностранный легион, где им еще может быть предложено около 2 тысяч мест. Я прошу вас не отказать вышеупомянутое предложение сообщить всем русским беженцам».

Вниманию читателя представляется блок писем легионеров, который датируется 1919 годом. Это письма белогвардейцев, которых обманом заманили в Легион сами французы, воспользовавшись безвыходностью их положения. К слову сказать, этим положением белогвардейцы во многом были «обязаны» тем же французам, которые не желали драться против большевиков и оказать им тем самым союзническую помощь. В то же время французы не позволили белогвардейцам из отряда, действовавшего в районе Одессы, позднее присоединиться к своим войскам. Эти письма позволяют прояснить все подробности относительно поступления в Легион. Адресованы эти письма представителю колчаковского правительства во Франции В.Л. Бурцеву или другим белогвардейцам. Хранятся эти письма в фонде Бурцева в ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.1419. Лл.1–3, 5,6, 8, 10, 14–26, 28, 29, 32–36, 38, 40, 41.

«21 августа 1919 г. Здравствуй, дорогой дружище! Вчера, после похода к командиру на рапорт, получил 2 приятные новости. Во-первых, вызывают на получение премии, во-вторых, получил от тебя письмо, от которого пришел в большую радость, но немного упал духом, прочтя письмо Овсянникова Овчинникову, где он в конце письма пишет, что вы обиваете все пороги, и что там только обещают что-то предпринять. Ради Бога, напиши относительно моего письма. Я больше чем уверен, что письмо, заверенное полковником, будет удачным, а вот на свое мне что-то не верится. Нестеренко! Ведь тебе известна жизнь в Легионе! Неужели ты допустишь, чтобы все уехали, а я остался жить здесь. Похлопочите! Прошу всех, не дайте зачахнуть, как это случилось с Киппером, который уже в чахотке и лежит в околодке. Если придется оканчивать срок контракта, то я не выдержу и года. Когда вы уехали, то я еле-еле сдерживал себя, чтобы не сделаться дезертиром. Ну а если уедет эта группа офицеров, то после неудачного побега останется одно — сдохнуть, да и только. Еще раз умоляю, похлопочите! Никогда вам этого не забуду. Вечно буду благодарен. Новости Легиона следующие: окончились экзамены в учебной. Первые прошли Мальцев, Поляков, Ханин и прочие.

Вторая, от которой я вовремя улизнул, это назначение моей группы в Марокко. За день до этого я был на рапорте у капитана и просил о зачислении меня в капралы, что он и сделал. Таким образом, я спасся, и теперь вместе с группой наших офицеров ждем результата наших и ваших действий из Парижа. Еще раз, не забывайте своих друзей, случайно заброшенных в эту каторгу. Тебе же за спасение наших душ простятся многие грехи. Прости, что пишу скверно, но я расстроен страшно. Кланяемся Вам все. Твой друг, Шура Иванов». «Господину представителю Русской Добровольческой армии генерала Колчака Поручика 42-го пехотного Якутского пехотного полка командующего гарнизоном города Одессы Николая Субочева-Залесского. Лейб-гвардии Литовского полка прапорщика Шершеня 37-го авиационного отряда военного летчика прапорщика Грубского Финляндского полка подпрапорщика Сыромятникова 58-го Прагского полка старшего унтер-офицера Ильченко 56-го пехотного запасного полка вольноопределяющегося Адама Ярмоловича 47-го Украинского полка старшего унтер-офицера Алиевского Рапорт Мы, вышепоименованные, верные сыны матушки-России, полные сил и русского духа, судьбой заброшены в Африку, в Иностранный легион. Чувствуя нравственный долг и имея желание спасти от врагов гибнущую Родину и таким образом принести пользу своему Отечеству, обращаемся к Вам с покорнейшей просьбой — войти с ходатайством о переводе нас из Иностранного легиона в Русскую Добровольческую армию адмирала Колчака для борьбы с общим врагом — большевизмом. Поступили мы в Легион в марте месяце сего года в городе Одессе. Другого выхода не было, т. к. мы были захвачены в плен большевиками при отступлении из города Одессы Русской Добровольческой армии генерала Деникина, а на второй день бежали от них. После этого мы обратились к французскому командованию, войска которого тоже отступали из Одессы, где через переводчика нам было предложено поступить в ряды французской армии, якобы для борьбы с большевиками, а вместо этого мы были отправлены сначала в Африку, в город Сиди-Бель-Аббес, а после уже в Марокко, для борьбы с арабами.

На основании вышеизложенного покорнейше просим Вашего ходатайства об отправлении нас, как русских офицеров и солдат, из Иностранного легиона в Русскую Добровольческую армию адмирала Колчака для борьбы против большевиков. Там, на святой Родине, в отчаянной борьбе против большевизма, мы принесем гораздо больше пользы, как для нашей Родины России, так и для Франции, т. к. в настоящее время победить большевиков — это задача всего мира. Настоящий рапорт мы доверяем подать бывшему офицеру французской армии Роберту Пелльтьеру, живущему в Париже. К сему рапорту все подписываемся. 23 августа 1919 г., Марокко. Адресовать прошу на имя Субочева-Залесского в 1-й иностранный полк, 1-й батальон, 1 рота, Гхорм-эль-Алем».

«27 августа 1919 г. Дорогой коллега! Вчера получил Ваше письмо, в котором Вы сообщаете, что за нами в Легион послан запрос. Увы, до сих пор еще нет никаких запросов, несмотря на то что со дня Вашего отъезда прошло около 3 недель. Меня, Барынина, Ишатова и Капустина перевели в учебную команду, где служится «не с медком». Все наши помыслы направлены в Париж, это наша заветная мечта. О, когда она исполнится! Счастье кажется близко и далеко. Близко тогда, когда мы получим от Вас весточку с радостной новостью по поводу нашего скорого освобождения, а далеким — после Вашего продолжительного молчания. Сообщаю Вам последнюю новость, только что полученную: полковник Казанжи и подпоручик Мацарский сегодня врачебной комиссией признаны негодными к службе и через дней 4–5 выедут в Париж. Наши послали Вам телеграмму с извещением о том, что никакого запроса в полк не поступало, просят передать ее адмиралу Колчаку. Вы, со своей стороны, поторопите адмирала, т. к. страдания наши становятся с каждым днем все невыносимее. Когда мы уже дождемся минуты быть в Вашем кругу? Сейчас сижу в классе на этой проклятой теории, смотрю в книгу и «вижу фигу». Наша братия решила совсем не зубрить теорию в надежде на скорое освобождение. Пишите письма почаще и пообстоятельнее. Жму всем руку. Всем шлем горячий привет и наилучшие пожелания. Нас не пускают в город, т. к. все время занимаемся теорией и пока не знаем ни черта. Ваш подпоручик Марковников».

«4 сентября 1919 г. Милостивый государь Бурцев! Простите великодушно, что осмелился Вам написать. Я решил обратиться к Вам, как к человеку, имеющему влияние во французских правящих кругах. Из-за большевизма я был вынужден покинуть Одессу и поступить «добровольно» в ряды французской армии. До прибытия в Африку я не знал, что буду служить в Иностранном легионе, и вообще не знал, что таковой собой представляет. Оказалось, что в Легионе служат преступники, которым французское правительство дает убежище в своих иностранных легионах. Не поддается никакому описанию отношение местных начальников по отношению ко мне и многим другим русским, которые с ними столкнулись в один из дней в Одессе. Нас заставляют исполнять самые тяжелые работы в течение всего светлого времени, особенно за 7 дневных часов. Роем ямы, долбим их киркой и лопатой. Работы начинаются с утра и длятся без перерыва 4 часа, и мы трудимся, не разгибая спины. В противном случае немилосердно наказывают. Выкачиваем воду из колодцев, выделываем кирпичи, каждый по 3–4 пуда. Вынимаем также камни из оврагов и разбиваем их. Эти работы мы выполняем вместе с дисциплинарными батальонами, где находятся осужденные до 20 лет каторжных работ. Никакой разницы между нами, честными русскими гражданами, бежавшими от большевиков и по несчастью попавшими в Легион и всевозможным рядом иных элементов, которые, совершив преступление, нашли свое спасение в Легионе, нет. Число русских только здесь, в Коломбошаре, насчитывает 26 человек. Вы, господин Бурцев, как старый борец за свободу и правду, должны обратить Ваше благосклонное внимание на нас, страдальцев, находящихся на чужбине. Я верю в Вашу силу, и я убежден, что Вы можете произвести некоторое влияние в отношении нашего освобождения. Несколько дней тому назад, сообща со своими друзьями по несчастью, я отправил прошение на имя русского посла во Франции, с подписями 26 человек, с просьбой отправить нас в армию адмирала Колчака или генерала Деникина для совместной борьбы с большевизмом. Смею надеяться, что Вы не оставите мое письмо без Вашего доброго внимания, за что заранее выражаю Вам свою глубокую благодарность от себя и остальных 25 страдальцев, жертв большевизма. Покорнейше Вас прошу подтвердить мне о получении моего письма. С почтением, Разумовский, родственник знаменитых аристократов Разумовских. Я племянник знаменитого в Париже гравера и скульптора Феликса Разумовского. P.S. Служим мы в Легионе с 31 марта 1919 г. со дня оставления Одессы французами. Я — коллежский асессор, служивший на Румынском фронте при штабе 9- й армии».

«Дорогие друзья! Да, живется с каждым днем все хуже и хуже. С каждым новым Вашим письмом — новые надежды и сомнения. Ну что же, говорят: терпи, казак, атаманом будешь. Ну, что нового у Вас в Париже? Пишите и не забывайте тех, чьи мысли направлены к Вам! Горячо уважающий Вас, хорунжий Н. Керечицкий». «6 сентября 1919 г., Ру-Дениль, 2-й маршевый полк, 2-й батальон Господин Бурцев! Мы — русские солдаты, находящиеся в Иностранном легионе на позиции в Марокко. Покорнейше просим Вас: не откажите нам и нашей просьбе. Составьте про нас статью и напечатайте ее в газете «Общее дело» о том, как нас сюда французы пригласили. Мы страдали здесь 5 лет, чего только мы тут не переносили! Но все-таки мы не обижаемся на свою дорогую Родину, Мать Россию. Знать, такое время пришло. Наконец явились к нам в Россию наши союзники-французы и заманили нас, русских, в свою армию. Сказали, что мы будем служить в их армии, т. е. во Франции, и нести гарнизонную службу. Вот они привезли нас во Францию и отправили в Марокко, на позицию, где теперь мы и пропадаем. Нам были обещаны деньги и все прочее, а теперь мы не видим ничего. Получаем всего 2 кружки муки и 2 баклажки воды. Здесь нам, наверное, и придется помереть и больше не увидеть России. Вот какие наши герои-»союзники» французы. Господин Бурцев, просим прислать нам один номер газеты «Общее дело», в которой будет это письмо помещено. С приветом, Ваш М. Стасюк, а также с ним и другие».

«12 сентября 1919 г. Милостивый государь, господин редактор! Спешу ответить благодарным письмом на сделанную Вами как мне, так и моим друзьям большую радость присылкой своих газет. Как приятно видеть собравшихся в свободную минуту кучку русских, часть Великой России, заброшенных в далекую Африку и пытающихся разбираться в последних событиях, творящихся в России. То и дело слышатся при чтении вздохи наболевшей души и частые проклятия, посылаемые по адресу большевиков, и чтец, у которого на глазах слезы, читающий все данные о грязной работе этих разбойников, изредка смахивает их. Такая частая и обычная картина наводит на мрачные мысли, и испрошенная слеза уже висит на реснице. И чтобы не дать упасть еще больше духом этим рабам, как хоть и не называет здесь легионное начальство этих доселе непобедимых защитников Великой России и Франции, они стараются незаметно уйти. Они стараются немного успокоить себя, но от этого успокоения ложится новый камень на измученное сердце и дышать еще тяжелее. Да, господин редактор, трудно, тяжело, страшно тяжело, так что другой раз грязная мысль приходит в голову, от которой после этого жутко становится. А там, за бараком, куда ушли успокаиваться наши, все крепче и крепче слышатся ругательства и проклятия, посылаемые туда, на далекую Родину, ее мучителям. Да, что-то будет! Господин редактор! Я посылаю Вам большое письмо с подробным описанием нашего положения, а ниже — и рапорт с ним вместе на имя представителя России адмирала Колчака и прошу Вас подать его по принадлежности и в возможно скорейшем времени сообщить мне о ходе дела. Просьба отправить нас из Иностранного легиона в армию адмирала Колчака. Боюсь, что цензура не пропустит его. Но я напишу еще письмо, которое отправлю после полудня. Надеюсь на Ваше доброе участие, а потому питаюсь надеждой на светлое будущее, т. к. 4 моих товарищей офицеров уже уехали в Париж. Жду с нетерпением ответа. Ваш слуга, поручик Субочев-Залесский».

«Сиди-Бель-Аббес 21 сентября 1919 г. Дорогой полковник! Сегодня нам стало известно, что на ходатайство адмирала Колчака о нашей отправке последовал отрицательный ответ генерала Шерье, [449] начальника войск департамента Оран, а следовательно, мы остаемся в прежних условиях, если Вы, наши представители, не возбудите вопроса перед генералом Щербачевым и Погуляевым. Нам стало известно, что на нас, в количестве 35 человек, пришло сообщение. В частности, постарайтесь увидеть генерала Щербачева, перед которым ходатайствуйте с представлением моего рапорта о моем вызове. Положение наше значительно ухудшилось. Кульчицкого ударил 2 раза по лицу Ван дер Берг, Морковникова — тоже. Каждый день изнурительные занятия, а деньги только обещают. Как-то 25 минут занимались штыковым боем и ползанием по-пластунски на скошенном поле и камнях. Избиты руки и все тело. Из военного министерства, в которое запрашивали, не имеем от командира препятствий к отправке нас при первой возможности. Эта бумага была отослана командиром Шерте, который будто бы дал отрицательный ответ, направив свой отказ генералу Нивелю. На нашу отправку отрицательно смотрит капитан, который подал несколько отрицательных рапортов по этому вопросу. Принимайте меры, какие найдете более лучшими. Короче говоря, положение трагическое, а для некоторых — на границе безумия. Спасайте всеми средствами, молите Щербачева и Погуляева о возбуждении скорого и энергичного ходатайства перед французским военным министерством. Защитите интересы офицерской группы и, в частности, офицеров, в которых Вы уверены. Мы знаем, что энергичное вмешательство в нашу горькую судьбу генерала Щербачева может избавить нас от каторги и дать нам возможность еще принести пользу Родине. Мы также уверены, что Вы сделаете все, что подсказывает Вам Ваша совесть, долг офицера, который только что сам избавился от нашего настоящего положения. Пусть милый товарищ Моцарский своим дневником докажет наше положение. Не забывайте нас, действуйте возможно энергичнее, зная, что каждая минута промедления стоит нам здоровья, я не говорю уже про стаканы пота, которые выжимаются из нас каждый день. Сделайте все, кричите везде и всюду, вплоть до энергичного депутата парламента, которому расскажите нашу судьбу и условия, при которых мы попали в Легион. Расскажите про условия, нам предлагавшиеся и оказавшиеся на самом деле, от которых волосы встают дыбом. Желаю Вам полного счастья, если мы не увидимся, а пока Вы в Париже, сделайте все, что можете. Не забудьте приписать к моему рапорту № 53188 и мою фамилию по Легиону. Целую крепко Вас и Моцарского, милого дорогого товарища и друга. Ваш Алиевский».

«Сиди-Бель-Аббес 7 октября 1919 г. Дорогой Олег Павлович! Сегодня получил Ваше письмо и спешу ответить сегодня же. Как раз выдался исключительно легкий день, и я его могу использовать для бесед с моими милыми друзьями, «друзьями-товарищами», живущими на воле, живущими переживаниями жизни, живущими жизнью людей. Как мы живем, писать не буду, всего не напишешь, а частичное описание не даст представления. Полковник, с которым Вы, наверное, виделись, рассказал Вам про всех и про все, да кое-что Вы уже знаете из моего письма, которое опередило получение одного письма от Вас. 8 частности, скажу Вам несколько слов про Сашу. За короткое время он выправился внешне и окреп, если можно так сказать, внутренне. Правда, эта выправка ему дорого стоит. Дорого и тяжело мне, другому, третьему, но ему труднее всего, как не бывшему ранее на военной службе. Трагедия нашего положения заключается в том, что мы оторваны от Родины и будем оторваны от нее в продолжение 5 лет, и эти 5 лет должны провести среди преступного элемента и реализовывать ценой собственной крови чуждые нам интересы. Эти 5 лет нам предстоит провести среди песков, палящего солнца, испытывая каждую секунду жажду, недостаток питания, болезни, в отсутствии общества и книг. Дело в том, что легионер — это такое пугало, что даже последняя проститутка — простите, но это правда! — охраняя свою репутацию, если так можно говорить, репутацию проститутки, никогда не покажется на улице с легионером, не говоря уже о кухарках, которые для нас желательны, как дамы высшего общества. И это — в центрах, на местах же все население относится к легионерам, как к врагу. Итак, для легионера в час досуга остается только вино и общество товарищей-преступников по Легиону и в лучшем случае — общество проституток. С Сашей виделся я больше случайно, хотя и живем в одной казарме и имеем общий вход. Дело в том, что я учусь на капрала и занят сейчас целый день. В часы отдыха, когда все имеют увольнительную и идут в город, я иду на теорию и заканчиваю занятия только тогда, когда все уже спят. А в воскресенье я держу караул и тоже, следовательно, занят и день, и вечер субботы, и день воскресенья. Вечером же воскресенья я думаю больше об отдыхе в кровати, чем о земных удовольствиях и встречах. Время летит страшно, работаю безумно, как могу работать только я, но я работаю без целей, без идеи. Я, адвокат и офицер со специальным уклоном, добиваюсь чина капрала. Какой трагизм! Какая несуразность, созданная российской обстановкой, русской революцией! Часто от сознания этого трагизма волосы становятся дыбом. Подумайте только, что я подметаю полы, чищу картофель, овощи, стираю белье и прочее, и прочее. Перейду ближе к делу. Делайте все, что только возможно для того, чтобы освободить Сашу, т. к. жалко 5 лет, которые ему придется пробыть в Легионе. Полковник расскажет Вам всю обстановку для более правильных действий. Целую Ваши руки и шлю Вам наилучшие пожелания. Не забывайте, пишите чаще. Лично я не могу Вам писать часто, хотя постоянно помню о Вас — я очень занят».