Инсургент
Шрифт:
Он мог бы сам своими зубами прогрызть себе лазейку, но предпочитает, чтобы за него потрудился другой.
……………………………..
……………………………..
Он учуял свое время.
Сейчас требуется зычный голос, вульгарный жест, приемы площадного оратора, Тереза [49] мужского пола. Уже порядком надоели Шнейдер [50] и Морни [51] , Кошоннет и Кадерусс. Буржуазия по горло сыта империей и хочет выказать себя воинственной по отношению к ней, после того как сама же создала ее своей подлостью, убийствами рабочих, ссылками без суда.
49
Тереза — псевдоним певицы Эммы Валадон (1837—1913), которая с большим успехом исполняла народные песни и романсы.
50
Шнейдер Эжен (1805—1875) — французский политический деятель и крупный промышленник (владелец пушечных заводов в Крезо); председатель Законодательного корпуса Второй империи.
51
Морни Шарль-Огюст, герцог де — по матери брат Наполеона III. Один из руководителей бонапартистского переворота 2 декабря 1851 г. Был министром внутренних дел, а затем председателем Законодательного корпуса Второй империи. Свое влиятельное положение в правительстве использовал для личного обогащения.
Сословная гордость, а также личная заинтересованность заставляют ее сердито смотреть на Бонапарта. Глаза Гамбетты [52] — причем тот, что прикрыт бельмом, в особенности, — бросают гневные взгляды, и в них угрозой горит смертный приговор власти.
…………………………………………………………………………………………………………
Манера Лорье — смеяться на форуме. Он любит жестокие мистификации и наслаждается ролью Барнума с тонким нюхом, чующим, что ветер дует в сторону паясничающих ораторов.
52
Гамбетта Леон-Мишель (1838—1882) — французский политический деятель и адвокат, лидер буржуазных республиканцев в последние годы Второй империи. Защищая перед судом в ноябре 1868 г. участников демонстрации на могиле депутата Бодена, убитого 3 декабря 1851 г. на баррикаде в Сент-Антуанском предместье, Гамбетта произнес речь, прозвучавшую как обвинительный акт против бонапартистского правительства. Однако, выдвигая довольно широкую программу прогрессивных реформ, он уверял имущие классы, что демократическая республика «принесет с собой улучшение положения и поднятие нравственности обездоленных без всякого ущерба и опасности для обладающих богатством». В 1869 г. он был выбран депутатом Законодательного корпуса. В качестве министра внутренних дел «Правительства национальной обороны», созданного после свержения империи, много сделал для организации обороны Франции против нашествия немецких войск. После 1871 г. возглавлял партию умеренных буржуазных республиканцев. Отказался от осуществления реформ, которые он выдвигал в свое время.
Ведь даже сама вульгарность Гамбетты способствует его популярности, а талант его питается идеями, глубоко банальными по существу. Комедиант до мозга костей, он не знает устали и, облачившись в львиную шкуру, нигде не сбрасывает ее: ни в буржуазном салоне, ни в веселом кафе, ни в подозрительном кабачке — везде и всегда подражает Дантону, даже за столом, даже в постели.
Он где-то вычитал, что Дантон, прежде чем отойти в вечность, заявил, что ему не жаль расставаться с жизнью, так как он вдоволь покутил с пьяницами и погулял с девицами. И вот он пьет, кутит, изображая Гаргантюа и Роклора [53] .
53
Роклор Гастон (1614—1683) — французский генерал, прославившийся при дворе Людовика XIV своим остроумием.
Вокруг его кутежей и оргий создается легенда, и Лорье усиленно раздувает ее.
……………………………………………………………….
Эта смесь пьяного разгула и ораторского пустословия приводит в восторг молокососов, посещающих лекции Моле, и неудачников из кафе «Мадрид», и они кричат толпе:
— Да! Вот это человек!
Комедиант! Комедиант!
IX
Одна статья в «Улице» вырвала у меня кусок хлеба изо рта. Я изобразил в ней парижских депутатов шутами и будущими палачами.
Отныне все оппозиционные газеты закрыты для меня. Я осмелился задеть их кумиры. Бонапартисты засадили меня в тюрьму, представители трехцветного знамени рады будут уморить меня голодом.
На каждой перекладине парламентской лестницы восседает один из пяти левых петухов [54] , которых я пообщипал и высек до крови. Они поклялись в отместку выклевать мне желудок и сердце.
Мне уж не дадут больше заливаться соловьем в литературе, как не позволят бешено лаять в политике. Я вступил в борьбу, весело скаля зубы. Эти зубы должны вырасти и стать острыми, или придется дать их вырвать, просить пощады и пойти лизать им сапоги.
54
Пять левых петухов — пять оппозиционных депутатов Законодательного корпуса: Оливье, Даримон, Генон, Фавр и Пикар, буржуазные республиканцы правого крыла.
Когда я писал эти двести строк, мною руководила действительно блестящая идея... А они подвергают меня клевете, обрекают на смерть!
— Но зато они указывают на вас народу! — сказал один старый инсургент, сверкнув глазами и пожимая мне руку. — Держитесь крепко, черт возьми, и, когда вспыхнет революция, предместья призовут вас, а их поставят к стенке. Запомните, что я вам сказал, гражданин!
Держаться крепко! Ах, если б только у меня был верный кусок хлеба, чистая сорочка, крыша над головой, одно блюдо в молочной, — пять франков в день.
Но у меня их нет!
Чтобы заработать на жизнь, придется стряпать новые книги, компилировать старые, вымучивать статьи для составителей словарей, которые, платя десять сантимов за строчку, будут считать себя вправе унижать меня, сколько им вздумается. Они заставят меня часами ожидать в передней, будут покачивать головой, как старьевщик, обесценивающий принесенный ему товар, в особенности если тот, кого они эксплуатируют, потерпел неудачу.
Лучше уж разбивать камни под палящим солнцем!
— Я прислушиваюсь к тебе!.. — крикнул мне как-то Ландрио... Этот Ландрио бросил Нормальную школу, чтобы стать секретарем у одной важной особы из Сорбонны. Но особа отправилась к праотцам, и он остался ни при чем.
Он стал костылем Гюстава Планша [55] , но и папаша Планш приказал долго жить!
И вот уже несколько лет, как Ландрио харкает кровью. Задыхаясь от кашля, разбитым голосом он с конвульсивным смехом умирающего Гавроша подстегивает мое честолюбие.
55
Планш Гюстав (1808—1857) — французский литератор и критик.
Он все перепробовал в своей жизни, — все, вплоть до попрошайничества.
И не скрывает этого. Он бросает свое признание вместе с остатками легких в лицо обществу, допустившему, чтобы голод изгрыз его грудь, подточил его честь.
Из-за него я даже прослыл негодяем среди людей, которые отделываются одними соболезнованиями и забавляются, когда он изображает сцену попрошайничества.
— Что до меня, — воскликнул я, присутствуя как-то при этом, — так я скорее остановил бы прохожего и закричал ему: «Дай мне на хлеб, или я задушу тебя!»
Они даже за голову схватились.
«А ведь он и в самом деле способен сделать, как говорит».
Да, я скорее предпочел бы напасть на кого-нибудь у лесной опушки, чем попрошайничать у уличного фонаря. Зато я точно так же предпочел бы разбить себе голову о стену или броситься в реку, чем запятнать свою честность. Это орудие я должен сохранить блестящим и острым, как новый клинок
Ландрио снова издевается.
— Твоя чест-ность!!! Да она доведет тебя до могилы, как меня моя чахотка. Только, пожалуй, им придется укокошить тебя: уж очень ты крепок... Но если ты воображаешь, что их словари досыта накормят тебя, и надеешься потягивать через соломинку винцо за счет Лашатра или Ларусса, то тебе, сынок, придется бить отбой... Сейчас это еще менее возможно, чем прежде... уж поверь мне! Эти либералишки сжались тесно, как пальцы на ногах, а ты наступаешь своими сапожищами на их изящные ботинки. В карантин тебя! В лазарет!.. Впрочем, у тебя еще есть выход: ты тоже можешь сделаться чахоточным. Тогда они, может быть, сжалятся над тобой и позволят тебе объяснять слова, имеющие отношение к твоей болезни. А накануне твоей агонии они даже дадут тебе прибавку, потому что для описания чахотки тебе достаточно будет приложить к чистой странице твой окровавленный платок на манер того, как старик Апеллес писал бешенство... Знаешь что? Когда не веришь ни в бога, ни в черта, надо идти в попы. По крайней мере будешь есть просфоры! А ты, дурень, сам изображаешь просфору, которую жрут!
К счастью, у меня есть кредит у Лавера, кормильца нескольких беспутных молодцов, вроде меня, и нескольких почтенных старцев, вроде Туссенеля и Консидерана.
— Да нет же, мы ничуть не беспокоимся!.. Вы расплатитесь с нами так же, как это делает господин Курбе [56] у Андлера... когда вам будет угодно. И не стесняйтесь, если вам понадобится добавочное блюдо. Но только когда вы станете чем-нибудь, вы ведь вспомните о нас, не правда ли?
Все, кто попроще, верят, по-видимому, что в один прекрасный день я стану «чем-нибудь», между тем как «образованные» только пожимают плечами, слыша мое имя.
56
Курбе Гюстав (1819—1877) — французский художник-реалист, участник революции 1848 г., член Коммуны. В дни Коммуны возглавлял «Федерацию художников». После подавления Коммуны эмигрировал в Швейцарию.