Чтение онлайн

– Вы, наверное, хороший сотрудник.

– Они хорошие люди.

– Вы были жертвой угона раньше, сэр?

– Это первый раз – и, надеюсь, последний.

– Я тоже надеюсь, что у меня последний.

Вереница машин и грузовиков проезжает по прибрежному шоссе на вершине съезда, и воздушный поток за ними закручивается воронками, которые замедляются ограждением, заставляя высокую светло-зелёную траву пригибаться, как волосы дико танцующей женщины. Ни одной машины не появляется в верхней части съезда.

– Угонщики приходят командами, – говорит моя жертва. – Ты, действуя в одиночку, обезоружил меня.

– Извиняюсь за обман, сэр. Теперь идите пару миль на север. Если вы посигналите какой-либо машине, то я убью вас и их.

Я слышу, что говорю так же грозно, как Винни-Пух, но он, кажется, воспринимает меня серьёзно.

– Хорошо, как скажешь.

– Я извиняюсь за всё это, сэр.

Он пожимает плечами.

– Дерьмо случается, сынок. Должно быть, у тебя есть причины.

– Ещё одно. Чем загружен твой транспорт?

– Индейки.

– Есть ли ещё люди в трейлере?

Он хмурится.

– Почему там должны находиться люди?

– Мне просто нужно знать.

– Этот автомобиль – рефрижератор, – говорит он, указывая на холодильную установку в передней части трейлера. – Замороженные индейки.

– Так что если там есть люди, они должны быть замороженными и мёртвыми.

– Я об этом и говорю.

– Хорошо, начинай идти на север.

– Ты не выстрелишь мне в спину?

– Я не такой, сэр.

– Не обижайся, сынок.

– Отправляйся.

Он уходит, выглядя несчастным, Санта у которого отобрали сани и северного оленя. Когда он доходит до задней части трейлера, не оборачиваясь назад, говорит:

– Непросто продать краденные замороженные индейки, сынок.

– Я знаю точно, что с ними делать, – уверяю я его.

Когда он на расстоянии около восьмидесяти футов от трейлера, я взбираюсь в тягач и закрываю дверь.

Это действительно плохо. Мне трудно заставлять себя писать об этом. Я убивал людей, это так, но это были плохие люди, которые хотели убить меня. Я никогда до этого не крал ничего у невинного человека – и у злых людей тоже, если подумать, если не считать то, что отобрал пистолет у плохого парня, чтобы выстрелить в него, что я расцениваю больше как самозащиту, чем кражу или, хуже того, одалживание без согласия.

На полочке для хранения вещей над лобовым стеклом висит несколько фотографий моей жертвы с пожилой парой, которые могут быть его родителями, привлекательная женщина пятидесяти лет, которая, вероятно, его сестра Бернис, и мальчик, который не может быть никем иным, как приемным сыном Тимми. На дверце бардачка на верхней части радио, работающего на общественном диапазоне [67] , прикреплена фотография моей жертвы с прелестным золотистым ретривером, которого он, несомненно, обожает, а рядом прикреплена карточка-напоминание, на которой причудливым шрифтом написано: «ИИСУС МЕНЯ ЛЮБИТ».

Я чувствую себя дерьмом. То, что я сделал, очень плохо, но я близок к тому, чтобы сделать ещё худшее.

Какой-то парень холодным спокойным голосом говорит: «Джоли Энн Хармони», как будто хочет напугать меня.

Я нахожусь в плохо освещённой комнате с шестью мёртвыми людьми в защитных костюмах или скафандрах, или в чём-то ещё, лица которых расплавлены, натянуты и ухмыляются как сумасшедшие клоуны, их зубы за стёклами как будто светятся зелёным. Когда я слышу своё имя, я почти что ожидаю, что один из шести, а возможно, и все они встанут на ноги и направятся шатающейся походкой ко мне, парни-живые мертвецы в защитных костюмах, зомби-астронавты, но никто из них не двигается, и это не означает, что они безвредные, потому что живые мертвецы всегда стараются обмануть, а затем застать врасплох.

Некоторые девочки, думаю, на этом месте дали бы задний ход. Я не так много знаю о других девочках. В конце концов, я была заложницей Хискотта последние пять лет, и у меня не могло появиться, скажем, восемь или десять лучших друзей на всю жизнь. И если бы у меня были друзья моего возраста, я бы не смогла сбежать из «Уголка» и весело проводить время на вечеринках, без того, чтобы он не измучил и не убил половину моей семьи от злости. Если даже сейчас я бы побежала назад, чтобы дожидаться Гарри прямо там, где он оставил меня, чего я делать не собираюсь, то нет причин думать, что там было бы безопаснее. Что бы ни могло убить меня здесь, оно может прийти и туда и вырвать мне глаза, чтобы пожарить их с луком и яйцами на завтрак. Так что это просто глупо – отправиться обратно, и не менее глупо оставаться здесь, и если ничего не остаётся, кроме глупых вариантов, то можно с таким же успехом пойти по более интересному из них.

– Джоли Энн Хармони, – повторяет парень, и, возможно, он невидимый, потому что его голос, кажется, идёт из ниоткуда.

– Ага, что тебе нужно?

Он мне не отвечает. Возможно, он сбит с толку тем, что его холодный спокойный зловещий голос, кажется, меня не пугает. После того, как Норрис Хискотт побывал у тебя в голове, заставляя делать всевозможные мерзкие вещи, то, позвольте заметить, что это пугает намного больше, чем какой-то тупой болван, произносящий одну или другую вариацию «Бу!»

– Вы хотите мне что-то сказать? – спрашиваю я.

– Джоли Энн Хармони.

– Здесь. Сейчас. Je suis [68] Джоли.

– Джоли Энн Хармони.

– Я что, разговариваю с попугаем или с кем?

Он немногословно обращается ко мне ещё раз.

Если быть откровенной, я должна согласиться, что напугана. Всё же я не идиотка. Но сглатываю, как будто это комок мокроты – так ощущается страх, когда приходит в горло откуда-то – и прохожу мимо этих шести мёртвых людей к ещё одной из этих огромных круглых лунных дверей [69] . Этот жёлтый свет, на который я иду, кажется, ещё на одну комнату дальше, и, возможно, это похоже на дудочника [70] , который завлекает всех детей, и они потом исчезают безвозвратно, потому что горожане не собираются ему заплатить, как обещали, за избавление от крыс с помощью утопления в реке. Но вы знаете, что я должна делать? Все варианты снова глупые, что начинает раздражать. Так что я позволяю большой старой липкой амёбе, или что это там, проглотить меня и выплюнуть прямо в следующую комнату. Я чувствую себя так, бе-е-е, как будто покрыта мерзкой массой и вонью, как у прокисшего молока или чего-то вроде того, но я остаюсь сухой и не воняю.

Жёлтый свет на время пропадает, и я слепну, что беспокоит меня не так сильно, как вы могли бы подумать, потому что всё плохое, что со мной когда-либо случалось, происходило при свете, не в темноте, и, по крайней мере, в темноте, если вдруг случится что-то жуткое, то на это не нужно смотреть. Затем в черноте появляется слабое, мерцающее сияние, поначалу весьма призрачное, но становится понемногу ярче и ярче. Это огромная сфера, сложно сказать, насколько большая, в этом мраке, потому что она почти весь свет содержит в себе и не освещает ничего за пределами нескольких футов перед собой.

Ну, я могу стоять здесь, пока у меня не подогнутся колени, или идти к ней, что я и делаю, следя за тем, чтобы не свалиться в какую-нибудь яму, если она есть. Пол снова из твёрдого каучукообразного материала, и я прохожу не менее сорока футов от необычной двери перед тем, как останавливаюсь рядом со сферой. Она около пятидесяти футов в диаметре, высокая, как пятиэтажный дом. Если сфера не подвешена к потолку, то она просто парит, как самый большой пузырь, её серебристый свет слегка отражается на чёрном полу в трёх футах под ней. Я не могу сказать, тяжёлая она или лёгкая, как пузырь, но подозреваю, что она настолько тяжёлая, что если бы не левитировала, если бы стояла на полу, то разрушила бы фундамент, провалилась бы под землю и затянула бы здание целиком в яму.