Чтение онлайн

Между станцией техобслуживания и закусочной большое пространство, покрытое гравием, для парковки дальнобойщиков. Прошлой ночью, когда мы с Аннамарией прибыли сюда, здесь находилось три грузовика. На этом пространстве может разместиться дюжина таких громадин. Сейчас, прямо перед началом наплыва желающих позавтракать, выстроенные в линию пять восемнадцатиколёсников стоят, как доисторические хищники перед водопоем.

Проезжая станцию техобслуживания, я замечаю на ней двоих парней, но я слишком далеко от них для того, чтобы рассмотреть лица. Если один из них не Донни, то я в любом случае больше никого не узнаю. Когда я проезжаю, они никак не реагируют. Для них я просто очередной посетитель закусочной.

Я сворачиваю вправо к месту для стоянки, полностью останавливаюсь, но оставляю грузовик на передаче. Впереди, на западной границе зоны стоянки, ряд крепких деревянных столбов, установленных в бетоне и соединённые парой линий кабелей, определяющих место, с которого земля устремляется вниз к холмам, скатывающимся к морю.

Единственным способом, который у меня есть в распоряжении, чтобы подобраться незаметно к дому, в котором живёт Норрис Хискотт – навести достаточно сильный хаос, который поглотит внимание всех Хармони, хаос, который кукловод не сможет заставить их игнорировать.

Я сильно жму по тормозам, газую, чувствую, как грузовик напрягается, готовый сорваться, отпускаю тормоза и мгновением позже газ, хватаю пистолет, который лежит у меня между ног, когда трейлер начинает катиться, и выпрыгиваю из кабины, приземляясь в шаге от топливной цистерны. Я пошатываюсь, спотыкаюсь, падаю, перекатываюсь и встаю на ноги, когда автомобиль громыхает к ограждению.

Достаточно ли быстро движется грузовик, будет ясно только после того, как он собьёт столбы, но дистанция слишком коротка для него, чтобы потерять значительную часть движущей силы при сближении. Общий вес трейлера и груза, возможно, около восьмидесяти тысяч фунтов. По моему мнению, это неодолимая сила, и ограждение падает, более не считаясь непоколебимым препятствием.

Я иду за грузовиком, как бы сопровождая его к спуску. Бесспорно, во мне находится смесь чувств – удовольствие, вина, облегчение, тревога – когда столбы ломаются в месте, где они входят в бетон. Они раскалываются, падают в стороны, тянут за собой стальные кабели, которые трещат, почти как электрические дуги, прыгающие от столба к столбу, и когда они раскидываются вниз и в стороны, доносится звук удара хлыстом. Несмотря на то, что трейлер, казалось бы, встаёт на дыбы и останавливается на одном из столбов, на самом деле он только лишь слегка медлит перед тем, как сделать очередной решительный шаг.

Итак, этот бросающий в дрожь отстранённый голос просит меня подняться по плохо освещённой лестнице, которая выглядит так, как будто может исчезнуть за мной, не оставив пути назад, и я думаю сначала о том, как и почему мои родители раньше говорили мне не брать конфеты у незнакомца.

Потом, уже поднимаясь по лестнице, я задумываюсь о тех нелепых ситуациях, которые вгоняют детей в волшебные сказки. Как Красная Шапочка навещает Бабушку после того, как Бабушка была съедена живьём, и она подозревает, что что-то не так и всё такое с этим волком-трансвеститом, одетом в ночную рубашку и капор Бабушки, лежащем в Бабушкиной кровати, но она не замечает его истинной сущности, пока он, как ни странно, не съедает её. Если бы охотник не проходил мимо и не вспорол волку живот, вызволив Бабушку и Красную Шапочку, они бы стали не больше, чем парой испражнений. Конечно, и это тоже нелепо, волк предположительно проглотил их целиком. Если бы он попытался это сделать, ему бы потребовался барсук, медведь или какое-либо другое лесное существо для того, чтобы применить приём Геймлиха [71] .

Наверху узкий мостик из нержавеющей стали. Слегка подсвеченные поручни постепенно исчезают в темноте слева и справа, и тусклого света ровно столько, чтобы разглядеть ряд стальных дверей и больших окон, через которые видна темнота и странная сфера.

Сфера всё ещё серебристая и мерцает, что-то прекрасное, способное отогнать неприятные чувства, напоминает мне Скарлетт О’Хару в «Унесённых ветром» [72] , которую я недавно читала. Старушка Скарлетт – супер-милая и живая, и ею можно в некотором роде восхищаться, но почти с самого начала понятно – жизнь этой красотки испорчена. Я не думаю, что смогла бы тогда жить, если хотите знать, потому что я бы просто сошла с ума от тяжёлого труда и всего такого, не говоря уже про отсутствие телевизора.

Находясь на мостике, примерно в тридцати футах над землёй, я замечаю свойство сферы, которое не было видно внизу. В верхней её трети, судя по всему, по всей окружности, расположен ряд окон. Каждое около двух футов в длину и около одного фута в высоту, ряд выступов на металлической поверхности без рам. Если принять во внимание размер сферы, окна на самом деле не такие большие. Они и не выглядят так, как обычные стёкла. А выглядят они как толстые пластины горного хрусталя или чего-то такого. За ними, внутри сферы, горит насыщенный красный свет, и через него беспрестанно проходят пугающие тени, бесформенные, но беспокоящие, летающие, скачущие и крутящиеся как сумасшедшие. Мне это не нравится совсем, и я имею в виду именно это.

Когда я отворачиваюсь от сферы, освещение лестницы и поручней отключается. Два больших окна, расположенные по обеим сторонам от одной из дверей вдоль мостика, светятся, слабо, едва заметно. Когда я смотрю через одно из них, то не могу ничего разглядеть внутри, только неопределённые очертания, вероятно, стекло сильно затемнено и поляризовано, так что всё хорошо видно изнутри, но не снаружи, похожие на стёкла в закусочной «Уголка Гармонии».

Электрический замок гудит и щёлкает, и дверь между этими окнами поворачивается на пару дюймов внутрь, как будто бы приглашая внутрь. Это напоминает мне Гензеля и Гретель [73] . Они идут к дому в лесу, который сделан из хлеба и сладостей, и они сразу же начинают его поедать, никак не беря в толк, что это не что иное, как приманка и западня. Потом жестокая старая ведьма приглашает их внутрь, и они, конечно, соглашаются, это клёвое место, и она настолько очевидно откармливает их на убой блинами, яблоками и всё такое. И это прямо десятое величайшее чудо в истории, как старая перечница вместо двух оборванцев кончает тем, что её запекают в печи.

Итак, я открываю дверь шире и не вижу нигде никакой старой сморщенной карги, или волка, или кого-либо вообще живущего там. Живые – это то, на что почти всегда обращается внимание, так что, когда я пересекаю порог, я не ощущаю себя такой же наивной, как Гензель и Гретель. Кроме того, я здесь не для того, чтобы съесть кусок пирога. Я здесь из-за того, что надеюсь узнать о Норрисе Хискотте то, что позволит мне размазать его в такую лепёшку, в какую я не смогла бы размазать жука.

В комнате расположены два рабочих компьютерных места, а вдоль двух стен – все виды инструментов безумных докторов, о каждом из которых нельзя сказать, для чего они предназначены. Перед одним из двух больших окон находится длинная панель со множеством переключателей, кнопок, рычагов, циферблатов, измерительных приборов, сигнальных ламп экранов, всё во мраке и тишине. Компьютеры устаревшие, и выглядит всё так, как будто здесь давно никого не было. С другой стороны, пыли нет, ни единой пылинки, как будто в это помещение не поступал воздух с тех пор, как они законсервировали проект.

Через окно видна верхняя часть серебристой сферы. Она выглядит, как луна, уходящая под Землю.

В чёрной стене расположена ещё одна стальная дверь, закрытая. На высоте примерно двух третей от высоты двери – квадратное смотровое окно размером в шесть дюймов, и когда я стою на цыпочках, то могу через него смотреть, правда, в комнате за ним темно.

Из динамиков в потолке доносится голос, похожий на подражателя Дарта Вейдера:

– Джоли Энн Хармони.

Отвернувшись от двери, я говорю:

– Снова ты.

– Расскажи мне о Норрисе Хискотте.

– Ну, такой шпион и подлец, как ты, слышал всё, что я сказала Гарри.

– Это верно.

– Тогда ты уже слышал абсолютно обо всех мерзостях, которые имеют значение.

– Я хотел бы услышать их снова.

– Ты должен был внимательно слушать в первый раз. В любом случае, что ты такое – какой-нибудь извращенец, ты наслаждаешься болью других людей?

После некоторого молчания он говорит, без эмоций, исключая любознательность: