Чтение онлайн

Оппозиционная политика, условия для которой подготовил интернет (та политика, приверженцы которой считают информационный обмен безопасным, даже когда это не так; политика, в рамках которой анонимность – правило, а не исключение; где есть “длинный хвост” политических дел, которыми активист может заняться, и где легко добиться ощутимой, но имеющей ограниченное значение победы над государством), едва ли породит нового Вацлава Гавела. Кому-то по-прежнему приходится отправляться за решетку. Многие блогеры так и делают, но они по преимуществу одиночки, нередко действующие так сознательно и не стремящиеся привлечь к своему делу других. Вместо того чтобы работать “в поле” над культивированием политических движений, они посещают западные конференции, получают награды и критикуют правительство в интервью западным СМИ. Йоани Мария Санчес Кордеро, видный кубинский блогер (журнал “Тайм” счел ее одной из наиболее влиятельных персон в мире), гораздо известнее за границей, чем дома. Конечно, это не от недостатка усердия. Учитывая жесткий контроль над кубинскими СМИ, блогинг сам по себе занятие героическое. И все же, если говорить о влиянии Санчес на моральный облик поколения, все ее посты, какими бы колкими и проницательными они ни были, едва ли стоят одной-единственной пьесы Вацлава Гавела. Может, сама Санчес и не стремится стать кубинским Гавелом, но так думает большинство ее поклонников на Западе, путающих блогинг с самиздатом.

Примечательно и то, что благодаря Сети гомосексуалисты в Нигерии получили возможность изучать Библию, поскольку, как сообщает журнал “Экономист”, их могут избить, если они явятся в церковь. Но – давайте начистоту: неизвестно, будут ли подобные виртуальные встречи в долгосрочной перспективе способствовать защите прав геев. Ведь перемены в общественных настроениях потребуют ряда болезненных политических, правовых, социальных реформ и уступок, которые интернет может и не приблизить. Иногда лучший способ способствовать созданию действенного общественного движения – загнать преследуемую группу в угол. Это не оставляет ей иного выбора, кроме инакомыслия и гражданского неповиновения. А ложный комфорт цифрового мира может привести к тому, что группа никогда не почувствует себя загнанной в угол.

Опасность диванного активизма в авторитарном государстве заключается в том, что у молодежи может сложиться неверное впечатление, будто это политика иного рода: цифровая, но при этом ведущая к реальным изменениям, всецело выражающаяся в сетевых кампаниях, открытых письмах, вольнодумных фотожабах и сердитых твитах. Может показаться, что она не только целесообразна, но и предпочтительнее неэффективной, утомительной, рискованной и по большей части устаревшей политики, которую вели оппозиционные движения прошлого. Но, кроме одного-двух исключений, едва ли можно говорить о чем-то новом. Скорее отсутствие развлечений, которое восполнил интернет – возможность сбежать из отвратительной и скучной авторитарной политической действительности, – уведет следующее поколение недовольных еще дальше от традиционной оппозиционной политики. Стремление отбросить старые методы особенно заметно в странах со слабыми, неэффективными, неорганизованными оппозиционными движениями. Часто бессилие таких движений в борьбе с правительством вызывает у молодежи больший гнев, чем действия самих правительств. Однако, нравится нам это или нет, подобные движения зачастую представляют единственную надежду авторитарных обществ. У молодежи нет иного выбора, кроме как присоединиться к этим движениям и попытаться изменить их изнутри. Обличение правительства и переезд на ПМЖ в Твиттерландию не помогут оживить угасающий политический процесс во многих из этих стран.

“Если оценивать влияние [новых медиа на арабский мир], то это скорее средство для снятия стресса, чем механизм политических перемен”, – пишет Рами Хури, колумнист ливанской газеты “Дейли стар”. Он опасается, что влияние подобных технологий на политический протест на Ближнем Востоке окажется в целом негативным: “Блогинга, чтения крамольных сайтов и обмена провокационными эс-эм-эс… с точки зрения многих молодых людей вполне достаточно. Такого рода занятия, однако, по сути превращают человека из участника событий в наблюдателя, а потенциальный акт массовой политической деятельности, мобилизации, демонстрации или голосования – в пассивное, безопасное частное развлечение”. Г-н Хури, возможно, преувеличивает (на счету ближневосточных цифровых активистов немало достижений, особенно в части документирования бесчинств полиции), но его озабоченность вопросами долгосрочного влияния сетевого политики на политику в целом оправданна.

Я вижу, как миры традиционной и сетевой политики сталкиваются у меня на родине, в Беларуси, и замечаю у молодежи излишне восторженное отношение к сетевой политике.

Многие молодые люди, разочарованные в оппозиции, неспособной бросить вызов авторитарному правителю страны, начинают недоумевать, зачем им все эти муниципальные собрания, в которых вечно пусто, а также нечестные выборы, непомерные штрафы и неминуемое попадание за решетку, если интернет позволяет заниматься политикой анонимно, на безопасном расстоянии и без особенных затрат. Но это не более чем утопия: ни сердитые твиты, ни эс-эм-эс, как бы они ни были красноречивы, пока не смогли возродить демократический дух в массах, которые в большинстве своем погрязли в болоте пропаганды и гедонизма, устроенном для них правительством, хорошо усвоившим урок Хаксли. В условиях, когда большинство белорусов посещают Сеть, чтобы наесться до отвала бесплатных развлечений в “Ю-Тьюбе” и ЖЖ, пытаясь укрыться от ужасной политической действительности, политическая деятельность требует чего-то большего, чем рассылка приглашений в антиправительственные группы в “Фейсбуке”, как бы убедительно они ни звучали.

Политикам не стоит игнорировать успехи активистов, которые во всем мире прибегают к помощи интернета и социальных медиа в своих целях, от кампании против пакистанского президента Первеза Мушаррафа до порицания компании “Шелл” за ее сомнительную деятельность в Нигерии и противодействия индийским фундаменталистам-женоненавистникам. Однако в то же время стоит помнить, что эти кампании, даже успешные, всегда сопряжены со скрытыми социальными, культурными и политическими издержками. Это касается в первую очередь кампаний, направленных против могущественных авторитарных государств. Одна из главных причин успеха манифестаций против FARC в Колумбии состоит в том, что протестующие выступали против группы, горячо нелюбимой правительством страны. Когда те же активисты применили в “Фейсбуке” свои ноу-хау для инициирования в сентябре 2009 года в Венесуэле античавистских протестов, они ожидали, что к кампании присоединятся до 60 миллионов человек по всему миру. Откликнулись всего несколько тысяч (к тому же Чавес инициировал собственную пропагандистскую кампанию и ответил “стихийными” народными протестами). Стоит критически отнестись к заявлениям Хиллари Клинтон, восхваляющей способность социальных сетей изменять мир, и ее британского коллеги Дэвида Милибэнда, который рассуждает о “всплеске гражданской активности” и о том, как новые медиа могут придать импульс поискам социальной справедливости. Хотя новые формы массовой политической деятельности и вправду появляются, они вполне могут обесценить, а не усилить более эффективные, проверенные временем методы.

За комплиментами, которыми американские дипломаты осыпали “Твиттер” за его “неоценимую роль” в иранских массовых протестах 2009 года, осталось незамеченным одно в высшей степени занятное обстоятельство. Позволяя иранцам публиковать фотографии и видеозаписи происходящего на улицах Тегерана, руководство “Твиттера” нарушило американское законодательство. Мало кто из сторонников “Твиттера” в СМИ заметил, что жесткие санкции, введенные правительством США в отношении Ирана, распространяются на американские ИТ-компании, включая те, которые предоставляют простым иранцам услуги в интернете.

В самом деле, американские санкции (за их соблюдением следят преимущественно Министерство финансов и Министерство торговли, далекие от киберутопистов из Госдепа) повредили развитию иранского сегмента интернета ничуть не меньше, чем репрессии в самом Иране. До марта 2010 года, то есть почти в течение года после волнений в Иране, граждане этой страны не могли легально ни скачать Google Chrome, ни позвонить по “Скайпу”, ни поговорить в MSN Messenger. Все эти сервисы, как и многие другие, подпадали под действие изощренной системы запретов, наложенных правительством США. Некоторые из этих запретов можно было обойти, но большинство американских компаний предпочитали избегать хлопот: издержки могли быть очень высокими, а вероятный доход от продажи иранцам интернет-рекламы не казался достаточно большим.

Большинство иранских оппозиционных групп, искавших хостинговую компанию для своих сайтов, сталкивались с нежеланием американцев сотрудничать. А у групп, которым повезло с европейскими или азиатскими провайдерами, возникли проблемы с оплатой доступа в интернет: системы электронных платежей вроде PayPal базируются в США и не вправе иметь дело с иранцами. Дальше – больше: тем, кто намерен пробиться сквозь многочисленные иранские файерволы и обойти блокировку сайтов наподобие “Твиттера”, не так легко это сделать: экспорт ПО, позволяющего обойти цензурные запреты, также подпадает под ограничения. Более того, большинство технологий шифрования данных подпадают под действие сложной системы экспортных спецправил, разрешений и изъятий из правил. Забавно, что различные некоммерческие организации, получающие спонсорскую помощь от американского правительства, продолжают обучать иранских оппозиционеров пользоваться многими из этих средств в обход санкций. В некотором смысле американские налогоплательщики помогают обучать иранцев пользоваться инструментами, которыми американское правительство пользоваться не позволяет.

Американские дипломаты со временем осознали, что режим санкций “оказывает непредвиденный замораживающий эффект на возможность таких компаний, как ‘Майкрософт’ и ‘Гугл’, предоставлять простым иранцам жизненно необходимые средства коммуникации” (цитирую письмо представителя Госдепа Сенату, появившееся полгода спустя после иранских манифестаций). В марте 2010 года Минфин США согласился внести некоторые коррективы в законы: теперь разрешен экспорт в Иран “общедоступных сетевых услуг широкого потребления… предназначенных для индивидуальной связи по интернету” (соответствующим образом изменились также правила в отношении Кубы и Судана). Эти изменения, однако, не коснулись экспорта большей части ПО, позволяющего обойти цензурные запреты, и иранцы, желающие пробиться сквозь файерволы, наталкиваются на стены, которые возвели сами же американские законодатели.

Это не значит, что легально передать Ирану такое программное обеспечение невозможно: для этого нужно получить у правительства США специальную экспортную лицензию. Неудивительно, что некоторые из инструментов, предназначенных для Ирана, предлагают люди и организации, просто сумевшие получить от американского правительства лицензию. В распоряжении этих людей, однако, лучшие юристы, пиарщики, лоббисты, но не технические специалисты, у которых больше шансов создать приемлемый для Ирана продукт.