Чтение онлайн

Кыкур глянул из-за кучи мусора на двор Библиотеки и махнул Аурелии. Мужчины поспешили за ним.

Стратегос Бербелек о чем-то спорил с Метоном Меситой. Двое хоррорных сжимали в объятиях связанные веревками толстые пачки книг. Увидав Аурелию и эстлоса Ашамадера, Метон указал их стратегосу.

Бербелек отдал хоррорным краткий приказ и подошел к Аурелии. Та вернула ему пырикту. Бербелек перевел взгляд от лунянки к вавилонянину и обратно. Поднял бровь. Неужто Форма была столь очевидная? Аурелия неуверенно усмехнулась и хлопнула ладонью по бедру.

Кыкур открыл было рот, но, увидав взгляд стратегоса, не сказал и слова. Бербелек стукнул рыктой по голенищу мягкого сапога и ушел. При этом он еще глянул через плечо на запачканных людей Ашамадера: раз, другой и третий.

Кыкур с шумом втянул в себя воздух, затем театральным жестом оттер пот со лба, размазывая при этом по лицу серый пепел.

— Ну, раз это пережили, теперь нам может только везти. Разреши, эстле? — После чего обратился к Урчу и Забахаю. — Но если наших кляч украли, головы вам оторву. В свою очередь, вы обязаны мне рассказать, откуда это наш непреодолимый виктор знает таких гуляк, как вы.

Те, смешавшись, глянули друг на друга.

— Мы никогда его раньше не видели, эстлос. Ведь мы никогда бы такого не забыли.

— Гиакинтос, вьюнош с множеством достоинств и необычной красоты, известен был своими добродетелями во всем Лакадемоне. Горячие чувства он пробуждал как у смертных, так и у бессмертных; не устоял перед его чарами и сам Аполлон. Дружба и любовь между смертным и богом, даже если она и настоящая, никогда не безопасна для смертного. Случилось так, что Гиакинтос с Аполлоном соревновались один перед другим умением в метании диска. Гиакинтос бросил его высоко и далеко, но бог — еще дальше. Юноша, как можно скорее желая повторить попытку и испонировать любовнику, побежал к месту падения диска. Тот же, упав, отбился от земли под таким углом, что ударил Гиакинтоса в висок. Красавец упал с разбитой головой. Брызнувшая из раны кровь оросила лепестки растущих на том месте цветов; керос прогнулся под бременем отчаяния бога, и пятна кровавого багреца постоянно слились с морфой этих растений. Погляди. Потому мы их так и называем.

— Красиво.

— Возьми. Только не сожги случаем.

— Спасибо.

— По другой версии легенды, это ревнующий к Гиакинтосу Зефир неожиданным дуновением ветра вызвал фатальное изменение полета диска. Ммм, а знаешь, зачем я это тебе рассказал?

— Ах, догадываюсь. Все ему говорят об этом, Янна громче всех: еще ни одному смертному не удавалось уйти добром, заигрывая с Силами; так что пусть не совершает самоубийства ради планов Госпожи, и так далее, и так далее. Ты следующий, Кыкур?

— Нет, нет, я беспокоюсь о тебе, а не о стратегосе Бербелеке, какое мне дело до него. Ты говоришь, будто он тебя любит, будто уважает тебя, будто ты подружилась с его дочкой. Возможно. Я верю, будто бы так оно и есть. Но в самом конце — в самом конце они нас поэтически оплакивают, но это наша кровь впитывается в землю.

— Я рытер!

— Знаю, ты это вечно повторяешь, словно сама боишься забыть. Но, ведь прежде всего, ты являешься Аурелией; если бы только ты обладала волей, то вырвалась бы из этой Формы и…

— Прочь!

Аристократ отскочил; эти языки пламени жгли по-настоящему, у него затлели рукава рубашки, еще даже и не застегнутой.

— Вот оно как! Понимаю. — Кыкур повел глазами по цветущему лугу. Обнаружив мерцающую завесу многоцветного света, подошел и погрузился в радугу, так что правая часть его тела растворилась в ней. Щуря глаза, он оглянулся на Аврелию. — Мне не следовало сомневаться, когда говорила, что ты — не аристократка. Это правда. — Тут он сильно чихнул. — Ну вот, теперь из-за тебя у меня насморк, — буркнул он, утерев нос, — у меня из-за тебя горячка. — Он криво усмехнулся. — После того целый день дрожу от холода. — В последний раз он обвел луг взглядом. — Когда-нибудь здесь будут расти огненные аурелиосы. — Сказав это, он исчез из виду.

Аурелия так до конца и не подняла глаз на Кыкура. Скрестив ноги, она сидела на земле, крутя в пальцах гиакинтос. Над растянувшимся в бесконечность солнечным лугом танцевали бабочки. Одна из них присела на ее голове, расстелив голубые крылышки по гладкой, темной коже. Аурелия нюхала сорванный цветок. Те, что росли вокруг, были смяты и сожжены; только что гыппырес занималась здесь любовью с вавилонским аристократом. Ашамадер много платил хранителям Флореум, чтобы те не только впускали его сюда в любое время дня и ночи, но — в основном — чтобы не обращали внимания на подобные мелкие проявления вандализма. Ни на мгновение девушка не считала, будто бы вавилонянин привел ее сюда первой.

Она тихо рассмеялась собственным мыслям — или гиакинтосу — вспомнив, с каким жаром Кыкур выспрашивал у нее о подробностях жизни на Луне. Она не сомневалась, как он изменит и приукрасит их, когда станет рассказывать о них, о ней. А рассказывать обязательно будет; она видела, как, слушая, он уже наслаждается тем будущим удовлетворением, видела ту сытую усмешку, что была направлена не на нее. Но сдержаться он никак не мог.

Все дело в том, что и она сама не могла сдержаться. Можно было полететь вместе со стратегосом в Амиду, но она предпочла остаться в разрушенном Пергамоне, чтобы таять в радостном вожделении земного аристократа. Что бы он в ней ни видел, это было нечто иное, что она сама видела в себе до сих пор. Удовлетворения Аурелии, возможно, не будут столь благородными, тем не менее они оставались такими же всасывающими.

Завязав эгипетскую юбку, Аурелия вышла сквозь радугу на песчаную дорогу, извивающуюся между геометрическими бесконечностями световых заслон. Коридор, единственную долгую спираль тысяч цветов, прошла, не встретив ни единой живой души. Флоре ум, с самого начала осады оставался закрытым для посетителей; впрочем, и раньше хранители не впускали вовнутрь случайных прохожих. В задумчивости, Аурелия прижимала цветок к лицу. Гиакинтос был одним из самых обычных растений на здешних лугах. Вчера она провела несколько часов, путешествую через поля самых диких цветов, побужденная к напрасным поискам очередной рассказанной Кыкуром легендой о скрытых комнатах каратисты, в которые может попасть лишь слепой. А в комнатах этих, среди всего прочего, должны были храниться Завещание Иезавель и знаменитые Сокровища Света: нематериальные украшения древних мастеров Огня, сияния которых не может вынести никакой смертный.

Хрустальный Флореум Иезавель Ласковой был возведен в 599 году Александрийской Эры текнитесом Бараксидом Пулипой на основании комментариев Провеги к аристотелевым «Оптическим исследованиям» и истинной «Теории зеркал» Евклида, трактата Архимеда «О глазе и свече», а так же на основании различных книг учеников Провеги из сферы математической и физической оптики. Флоре ум состоял из ста шестнадцати огромных залов, стены и потолки которых представляли собой хрустальные зеркала необыкновенной чистоты и гладкости. Геометрия из взаимных отношений и архитектура света, проходящего сквозь Флоре ум, были рассчитаны Бараксидом и его софистами таким образом, чтобы внутри каждого из залов его границы оставались человеку незаметными — бесконечность отражалась в бесконечности. Войти и выйти из залов можно было через заломы и щели между зеркалами, замаскированные игрой света и ярких отражений.

Внутри Флореума всегда царил летний полдень: железный купол отрезал доступ настоящим солнечным лучам; свет подавался из какого-то иного источника. По стеклянной меж-зеркальной гидравлике непрерывно протекали струи ослепительной мглы: водного пара, переморфированного в сторону Формы Света. И даже если Флореум непосредственно не пострадал во время нынешней осады, в течение стольких веков никакая неоживленная Субстанция не способна устоять перед распадом и деградацией. Лопнуло несколько зеркал, уничтожая иллюзию дюжины лугов. Кыкур показал Аурелии один из таких залов: свет расколотый, сколиоз света и изображения — вытягиваешь руку перед собой, и рука исчезает, появляясь, выкрученная неправдоподобной какоморфией, на сотне отдаленных горизонтов. Вавилонянин показал девушке и луга, где повреждению подверглась хрустальная гидравлика; наверняка, там разбились стеклянные трубки. В час заката, когда холодная тень накрывала железный купол Флореума, разница температур вызывала временные напряжения конструкции, и тогда открывались мельчайшие трещинки в стекле, и на освещенный луг, на цветы, мотыльков, птиц и теплую землю, прямо из синей бесконечности, проливались облака жидкого света.