Чтение онлайн

Придется, значит, немного и в этом направлении «прогрессорствовать». Как — пока не знаю.

Сейчас же главная проблема — ремонт печи… Это была та еще эпопея. Почти две недели ковырялись, как кроты. Работали без продыху, чуть ли не круглосуточно. Я там дневал и ночевал (в своем домике считай и не появлялся), стоял над душой у каждого — от разборки покореженной кладки до отливки новых стяжек. Эти уж я сделал с тройным запасом прочности, да еще и клеймо свое личное поставил — хрен подменишь или снова подпилишь! Наконец, запустили ее снова, родимую. Заработала! Но время-то тю-тю, улетело. Теперь наверстывать надо было, вкалывать за себя и за того парня.

Параллельно, конечно, я свои гранатные запалы не бросал. Куда ж без них? Идея с терочным запалом все больше обретала плоть. Состав подобрал из того, что под рукой было — селитра, сера, уголек толченый, материал этот — вроде работало, давало стабильную вспышку от трения. Придумал, как саму эту «чиркалку» сделать, и терку к ней. Оставалась самая малость — собрать несколько готовых запальных трубок, с пороховым замедлителем уже, и проверить по-честному: как горят, сколько секунд держат, не барахлят ли.

Ковырялся я обычно поздно вечером, у себя в сарайчике, который мне под мастерскую-лабораторию выделили на заводе. Осторожничал по-страшному: очки защитные напяливал — немец-очкарик мне одни справил, стекла толстенные в коже; фартук кожаный, перчатки — все как положено. И Потап, мой верный оруженосец, или кто-то из моих молодых ребят всегда под дверью дежурил — на всякий пожарный случай. Мало ли что…

В один из вечером (пока рабочие возились с разбором завалов) я как раз доводил до ума последнюю, пятую, опытную трубку. Замедлитель отмерил — прям как в аптеке. Головку терочную приладил. Осталось только чиркнуть по терке и засечь сколько она гореть будет до вспышки. На конце трубки пока просто щепотка пороха была вместо боевого заряда. Четыре предыдущие сработали как часы, три-четыре секунды замедления давали стабильно. Эта пятая была так, контрольный выстрел, и можно было бы уже Брюсу бумагу готовить, на испытания в поле проситься — с экземпляром для массового выпуска.

Взял трубку в одну руку, терку — в другую. Песочные Часы тут же. Фитиль в лампе поправил, очки на нос натянул покрепче. Сердце билось спокойно, я весь собрался.

— Ну, с Богом, что ли… — буркнул под нос по старой привычке.

Резкое движение — чирк! Головка коснулась шершавой терки…

И тут бабахнуло!

Не было ни шипения, ни ожидания — ничего! Мгновенная вспышка, такая, что глаза чуть не выжгло сквозь толстые стекла. И грохот — мама дорогая! Куда там моим прошлым неудачным опытам! Будто из пушки рядом саданули.

Меня швырнуло назад с такой дури, что я спиной о стену сарая приложился и мешком сполз на пол. В ушах — непроходящий гул, будто колокол над головой раскачали. Перед глазами все плывет, красные пятна пляшут. А в нос шибануло так, что дыхание сперло — вонь едкая.

Попытался встать — куда там! Тело как ватное, не слушается. Руки и морду жгло огнем — видать, опалило здорово. Сквозь звон в башке слышу — крики снаружи! Потап, что ли? Или охрана на грохот примчалась? Кто-то в дверь ломится со страшной силой — похоже, заклинило ее взрывом.

Петя допрыгался, видать…

Последнее, что успел разглядеть, прежде чем сознание стало уплывать, — как пламя уже лижет мой деревянный верстак, жадно так пожирает…

И темнота…

Глава 5

Ох, ну и денек выдался… В себя приходил тяжело, урывками, будто из черной, вязкой топи выныривал. Первое — башка раскалывается, будто кувалдой по ней приложили, не иначе. Потом — жжение, руки, лицо — огнем горят, аж выть хочется. В ушах звон стоит, не переставая, да еще бормотание какое-то глухое.

Веки разлепил с трудом. Перед глазами — муть, все плывет, двоится. Сквозь эту хренову пелену разглядел знакомый потолок, бревенчатый, в каморке моей, где жил после того, как Шлаттер избу ту выделил… И рядом — рожа Потапа, перекошенная от страха.

— Очухался… Батюшка ты наш, Петр Алексеич… Слава Те Хосподи! — завозился он, тряпку какую-то к руке моей обожженной прикладывает. А от нее жжет только сильнее, зараза!

— Убери, — хриплю. Голос — не мой, сиплый, слабый. — Что… что было-то?

— Дык рвануло как, батюшка! Аж затрясло все! — затараторил Потап. — Мы с караулом дверь-то высадили, а там — дым коромыслом, гарь, вонь… а вы на полу, без чувств… Еле выволокли вас оттуда… Ох, грехи наши тяжкие, прости Господи…

Значит, точно бабахнуло. Не привиделось. А я живой. Уже хорошо. Хотя состояние — врагу не пожелаешь. Голова на части разваливается, руки-морда огнем пылают, все тело ноет, как будто меня палками били.

Тут дверь настежь и вваливается мрачный Орлов. За ним — человечек какой-то в штатском, с саквояжем — лекарь, видать.

— Очнулся? Ну, слава Создателю! — Орлов подошел ближе, вглядывается. — Как ты, Петр? Дюже досталось?

— Башка трещит… руки… огнем горят… А так — вроде цел… — пробормотал я, пытаясь сфокусировать взгляд.

Лекарь тут же засуетился. Пощупал пульс, в глаза зыркнул, велел Потапу воды чистой да тряпок тащить. Начал ожоги мазать какой-то дрянью вонючей — травами несет и кислятиной какой-то. Больно — аж зубы сводит, но терплю, куда деваться.

— Ожоги неглубокие, — бубнит лекарь деловито, повязки накладывая. — Кости целы. Сотрясение мозга изрядное, да ушибы. Недельки две отлежаться надобно, в покое полном. Я вам порошков дам… успокоительных…

— Какой к лешему покой?! — я рыпнулся было встать, да голова кругом пошла. — Некогда мне валяться!

— А придется, Петр Алексеич, — строго так говорит Орлов. — Нам ты живой нужен, соображающий, а не калека полумертвый. Пару дней точно пролежишь, под приглядом. А там поглядим.

Повернулся к лекарю:

— Благодарствую, доктор. Делайте, что надобно. Потап, — кивнул денщику, — гляди мне, глаз не спускать! И лекаря слушать во всем!

Лекарь опять колдует надо мной, а Орлов к столу отошел, где уже примостился какой-то писарь из шлаттеровской конторы и знай себе скрипит пером, бумагу марает.

— Чего это он там строчит? — шепчу Орлову, когда лекарь отвернулся.

— Рапорт, — мрачнеет Орлов. — Шлаттер уже подсуетился. О происшествии чрезвычайном. Несчастный случай, мол, при опытах опасных, по вине фельдфебеля Смирнова. Так и запишут, будь уверен.

— Как несчастный случай?! По моей вине?! — аж задохнулся от такой наглости. — Да это ж еще выяснить надо что случилось!

— Тихо, Петр, тихо! — Орлов понизил голос, оглядываясь на писаря. — Понимаю я все. Но сейчас по-другому нельзя. Версия официальная пока такая. Для всех проще. И для Шлаттера этого трусливого, и для нас с тобой. Разбираться опосля будем. Главное — жив остался. Остальное — приложится. Отдыхай давай. Скоро загляну.