Чтение онлайн

«Пряником» для них всех была моя похвала (когда было за что), лишний кусок хлеба или даже ложка каши из моего скудного пайка (когда удавалось что-то раздобыть сверх положенного), а главное — ощущение, что они делают что-то важное. Я рассказывал им (конечно, без лишних деталей) о том, зачем нужны наши станки, как они помогут делать пушки лучше, как это важно для Царя и для победы над шведом. Старался разбудить в них не только страх перед наказанием, но и гордость за свою работу.

Получалось хреновастенько, честно говоря. Были дни, когда всё шло через жопу, руки опускались, и хотелось плюнуть на всю эту затею с обучением. Но были и моменты, когда я видел, что мои усилия не зря, что ребята начинают понимать, стараться, включать голову. Это был долгий, изматывающий процесс — лепить из этого сырого, необученного материала настоящих мастеров. Но без этого все мои станки и замки так и останутся единичными прикольными штуками, не способными изменить производство в целом. Кадры решают всё — этот лозунг из будущего был актуален и здесь, в петровской России.

Время шло, и моя маленькая «школа» начала давать первые всходы. Несмотря на все трудности, лень и тугодумие, мои пацаны — Федька, Ванюха и Гришка — потихоньку втягивались, осваивали новые для них фишки и, самое главное, начинали думать по-другому. Метод кнута и пряника, мои терпеливые объяснения на пальцах, а главное — то, что они своими глазами видели, как работают новые механизмы (токарный станок уже вовсю шуршал, обтачивая цапфы, а сверлильный потихоньку собирался в углу) — всё это делало свое дело.

Эти трое стали моей опорой. Они уже были настоящими помощниками, на которых можно было положиться. Понимали меня с полуслова, перенимали мои методы, мою требовательность к качеству. Глядя на них, и другие работяги на заводе начинали потихоньку менять свое отношение. Если уж эти вчерашние пацаны смогли освоить «петровские хитрости», значит, не так уж они и страшны?

Более того, к моей «команде» стали присматриваться и другие молодые подмастерья. Некоторые подходили, просили показать, объяснить. Я никому не отказывал. Если видел в парне реальный интерес и желание учиться, брал его «на карандаш», давал какое-нибудь простое задание, присматривался. Так у меня появилось еще несколько «кандидатов» в ученики.

Конечно, до создания полноценной команды спецов было еще как до Луны. Мои ребята только начинали. Им еще учиться и учиться. Но главное — лед тронулся. Появились люди, готовые работать по-новому, люди, которые видели смысл в точности, в расчете, в новых технологиях. Это были мои первые последователи.

Я сейчас не просто строю станки и улучшаю замки, я меняю мозги людям. А это, пожалуй, было поважнее любого железа. С такими помощниками можно было браться и за более сложные задачи. И недостроенный сверлильный станок уже не казался такой уж несбыточной мечтой.

Глава 13

Жизнь на Охтинском заводе, казалось, вошла в свою колею. Ну, как колею — неспешную, тяжелую, но предсказуемую. Моя каморка превратилась в настоящую мастерскую, где под моим началом пахали уже не только старый Аникей да алкаш Прохор (которого я всё чаще посылал на подсобные работы), но и мои три ученика — Федька, Ванюха, Гришка, — да пара толковых слесарей, которых мне дали после скандала с Клюевым. Работа над сверлильным станком шла медленно. Станина уже стояла, собирали переднюю бабку, кузнец ковал длиннющее сверло по моим эскизам. Параллельно мы допиливали улучшенный фузейный замок — пробная партия показала себя неплохо, осечек стало реально меньше, и поручик Орлов уже подумывал, как бы про это в Питер доложить.

Я понемногу осваивался в столице. Город строился, шумел тысячами голосов. Научился ориентироваться в этом лабиринте улиц и каналов вокруг завода, раздобыл себе одежду поприличнее (спасибо Орлову, помог выбить мне небольшое жалованье как «мастеру по особым поручениям»), даже завел пару осторожных знакомств среди немцев-мастеров, у которых можно было подсмотреть какую-нибудь заморскую фишку или достать нормальный инструмент. Жизнь, конечно, была не сахар — пашешь от зари до зари, жратва паршивая, вечная питерская сырость, — но по сравнению с первыми неделями в Туле это был почти курорт. Главное — у меня было дело, которое захватывало целиком, заставляло мозги скрипеть на пределе и давало чувство, что я тут не зря копчу небо.

И вот, когда я уже начал думать, что наступило затишье и можно спокойно доделывать станок и замок, меня снова дернули. На этот раз посыльный прибежал не от Шлаттера, а из самой Артиллерийской Канцелярии, что на Литейном дворе. Велели явиться немедленно к генералу артиллерии — тому самому, что меня принимал, когда я приехал. Сердце екнуло — чё опять? Неужто кто настучал? Или проверка какая?

Надев свой лучший (и единственный) приличный кафтан, я попер на Литейный. Капитан Краснов, адъютант генерала, встретил меня уже без прежней снисходительности, скорее, как равного, хотя и по званию ниже плинтуса.

— А, Петр Смирнов! Проходи, тебя ждут. Дело важное есть.

В кабинете генерала, кроме него самого и Краснова, был еще один мужик — морской офицер в синем мундире с золотыми нашивками, походу, капитан первого ранга. Лицо обветренное, суровое, взгляд прямой и жесткий.

Генерал кивнул мне, показал на стул.

— Здорово, Петр. Вот, познакомься — капитан первого ранга Головин, Степан Игнатьевич. Служит на флоте нашем Балтийском, под началом самого Государя корабли строит и воюет. А приехал он к нам с бедой великой. Расскажи, Степан Игнатьевич.

Морской капитан кашлянул и посмотрел на меня выцветшими голубыми глазами.

— Беда, да… — начал он хриплым голосом. — Воюем мы со шведом на море. Корабли строим новые, пушек на них ставим всё больше. А толку порой — хрен да маленько. Шведские корабли, особенно линейные, борта у них крепкие, дубовые. Наши ядра их часто не берут! Отскакивают, как горох от стенки! Или застревают в дереве, не пробивая. А ихние пушки — бьют кучно, ядра у них каленые бывают, поджигают наши корабли только так. Теряем мы людей и корабли, Смирнов, теряем! Государь гневается, требует дела!

Он говорил с горечью, аж кулаки сжимал. Видно было, что для него это не просто служба, а вся жизнь.

— Пробовали мы пушки помощнее ставить, — продолжал Головин. — Да только чугун наш… сам знаешь, поди, какого качества. Рвет их часто! На корабле это — смерть верная! Осколками и своих побьет, и пожар устроит. Бронзовые получше будут, да дорогие, заразы, меди и олова на все не хватает. Да и они шведскую броню не всегда прошибают.

Генерал кивнул.

— Вот какая задача перед нами стоит, Петр. Нужны нам для флота пушки особо мощные. Такие, чтобы шведский борт проламывали наверняка. И чтоб сами при этом не рвались. Может гаубицы какие? Чтоб не ядром били, а бомбой разрывной? Да только как их на корабле закрепить, чтоб отдачей палубу не разнесло? Да и точность у них… сам понимаешь.

Он посмотрел на меня выжидающе. Я переваривая услышанное. Задачка посложнее сверлильного станка. Речь шла уже не об улучшении качества, а о создании принципиально нового типа морского оружия, способного решать конкретную задачу — пробивать броню вражеских кораблей.

— Или, может, — генерал понизил голос, — не в пушках дело? Может, сами снаряды хитрее сделать? Чтоб при ударе взрывалось? Или каленое ядро как-то по-умному метать?

Он снова замолчал, ожидая моей реакции. Я чувствовал на себе взгляды всех троих — генерала, морского капитана, адъютанта. Они ждали от меня ответа, ждали чуда, ждали, что я, «тульский самородок», сейчас выдам им готовое решение.