Чтение онлайн

С другой стороны, ограничение действия полового влечения непродолжительными отрезками времени и его гермафродитческое «уравновешивание» должны в значительной степени ограничивать его использование и элиминировать, практически полностью исключать связанную с ним фрустрацию. Фрустрация сексуальная должна существовать (даже несмотря на то, что общество пытается ее предотвратить всеми доступными средствами, до тех пор, пока социальная группа достаточно сильна, чтобы дать возможность более чем одному своему индивидууму из ее числа пребывать в данный момент в кеммере, то сексуальное удовлетворение почти гарантировано), но уж, во всяком случае, не возрастает, потому что прекращается вместе с кеммером. Ну что же, таким образом они избавлены от множества бесплодных усилий и безумия, но что же тогда остается в сомере? Что должно быть подвергнуто сублимации? Чего достигает общество евнухов? Нет, конечно, в сомере они не евнухи, скорее, их можно сравнить с людьми, находящимися в периоде, предшествующем поре созревания, не кастраты, а люди, ожидающие физического побуждения.

Другое предположение относительно цели гипотетического эксперимента — устранение, элиминация войн. Может быть, древние хайниты полагали, что постоянно существующая половая потенция и организованная общественная агрессия, которые не выявляются ни у одного вида млекопитающих, кроме человека, являются причиной и следствием? Или, может быть, как Тумасс Сонг Ангот, считали войну проявлением исключительно мужского начала, которое замещает собой огромное насилие? И поэтому они в своем эксперименте элиминировали это мужское начало, которое насилует, и женское начало, которое подвергается насилию? Бог их знает… Факт очевиден — гетенцы, хотя и весьма склонны к соперничеству (что подтверждает существование достаточно сложных общественных каналов, обеспечивающих реализацию борьбы за престиж и т. п.), в то же время не слишком агрессивны, во всяком случае, у них до сих пор еще не происходило, как мне кажется, ничего такого, что можно было бы назвать войной. Они лишают себя жизни без всякого сопротивления, в одиночку и по двое, реже — десятками, но никогда — сотнями и тысячами. Почему?

Может оказаться, конечно, что это не имеет ничего общего с их гермафродитической психологией. В конце концов, их не так уж много. Кроме того, их климат. Погода на Зиме так безжалостна, так близка к пределам, за которыми не существует возможностей для человеческого существования, даже при всех их способностях приспосабливаться к холоду, что, возможно, они расходуют весь свой боевой пыл в борьбе с холодом. Народы, населяющие окраины обитаемого космоса, расы, существующие на самой грани допустимых пределов существования, редко бывают воинственными. И наконец, доминирующим фактором в жизни гетенцев является не секс, не что-либо иное, связанное с человеческой сущностью. Этот фактор — их окружение, их холодный мир. У человека здесь есть более жестокий враг, нежели он сам.

Так как я женщина из мирного и миролюбивого мира Чиффевар, я не являюсь специалистом в вопросах обуздания агрессивности и в вопросах, относящихся к войнам вообще. Пусть эти вопросы рассматривает кто-нибудь другой. Но, откровенно говоря, я не верю, чтобы кто-нибудь, переживший зиму на Зиме и стоявший лицом к лицу со Льдом, придавал такое уж большое значение военным победам и воинской славе.

Я провел это лето скорее как разведчик-испытатель, чем как мобиль. Я путешествовал по Кархиду от деревеньки к деревеньке, от домена к домену, присматриваясь и прислушиваясь. Этого никогда не может позволить себе мобиль в начальном периоде, когда он представляет собой для людей новость и диковинку, когда он постоянно должен быть доступен для обозрения и готов к выступлениям. Я сообщил своим хозяевам в очагах и в деревеньках, кто я такой. Большинство из них уже что-то слышало обо мне по радио и имело обо мне хоть какое-то понятие. Обычно они проявляли любопытство, одни в большей, другие в меньшей степени. У некоторых я вызывал страх или ксенофобическое отвращение. Враг в Кархиде — не чужой, пришлый захватчик. Незнакомец, пришелец — это гость очага. А враг — это сосед.

В месяце кус я находился на восточном побережье в качестве гостя клана Горинхеринг, в огромном доме-крепости, стоящем на холме, который возносился над вечными туманами океана Годомин. Там жило около пятисот человек. Четыре тысячи лет тому назад я застал бы их предков, живущих на том же самом месте и в таком же самом доме. За эти четыре тысячи лет было открыто электричество, изобретено радио, началось использование механических ткацких станков, автомобилей и сельскохозяйственных машин. Техническая эра наступила постепенно, без технической либо какой-нибудь иной революции. Зима на протяжении тридцати столетий не достигла того, чего Земля достигла когда-то на протяжении тридцати десятилетий, но зато не заплатила за это той цены, которую заплатила Земля.

Зима — очень жестокий мир. Наказание за преступление неотвратимо и наступает очень быстро — смерть от холода или смерть от голода. Никакого залога, никакой отсрочки. Человек может положиться на свое счастье, общество — нет, потому что такие культурные измерения, как случайные мутации, могут увеличить вероятность риска. В произвольно взятой точке их истории поверхностный наблюдатель мог бы сказать, что всякий технологический прогресс и распространение культуры здесь заторможены. Но этого никогда не было. Давайте сравним тропический ливень и ледник. Каждый из них по-своему достигает той цели, к которой стремится.

Я много разговаривал со стариками из Горинхеринга и много разговаривал с детьми. Мне впервые представился случай познакомиться поближе с гетенскими детьми, потому что в Эргенранге все дети обычно находились в частных либо общественных очагах и школах. От четверти до трети всей взрослой части популяции городов заняты в сферах воспитания и обучения детей. Здесь же клан занимался сам своей молодежью. Ответственность была возложена на всех и ни на кого конкретно. Поэтому дети шумной толпой носились по затянутым туманом холмам и пляжам. Когда же мне удавалось кого-нибудь из них удержать на одном месте достаточно долго, чтобы иметь возможность с ним поговорить, оказывалось, что это существа робкие, гордые и одновременно очень доверчивые.

Родительские инстинкты на Гетене проявляются очень по-разному, так же, как и всюду. Здесь не существует никаких правил. Я никогда не видел, чтобы взрослый кархидец ударил ребенка. Только один раз я видел, чтоб кто-то говорил с ребенком сердито. Их нежность по отношению к детям показалась мне глубокой, рациональной и почти совершенно лишенной собственнического инстинкта. И только этим последним обстоятельством нежность эта отличалась от того, что у нас зовется «материнским» инстинктом. Я подозреваю, что различение инстинкта материнского и инстинкта отцовского необоснованно и что инстинкт родительский, выражающийся постоянной готовностью к охране и помощи, не является чертой, непосредственно связанной с полом.

В начале месяца хаканна мы в Горинхеринге из шороха и треска радиопомех выловили Дворцовый Бюллетень, который сообщил нам, что король Аргавен ожидает наследника. Нет, не еще одного сына от кеммеринга, каковых имел уже семеро, а сына собственного лона. Король забеременел.

Мне это показалось забавным, и жителям Горинхеринга — тоже. Но по другой причине. Они говорили, что король слишком стар, чтобы рожать детей, и очень веселились, высказывая разнообразные, но совершенно неприличные соображения. Старшее поколение получило повод для веселья на много дней. Они смеялись над королем, но, несмотря на это, очень мало им интересовались. «Кархид — это домены», — сказал когда-то Эстравен, и так же, как многое другое из того, что он мне говорил, слова эти вставали передо мною по мере того, как мне приходилось сталкиваться с чем-то новым. Эта мнимая нация, объединенная уже множеством минувших столетий, представляла собой конгломерат доменов, городов, деревушек, «псевдофеодальных хозяйственных племенных единиц», пестроту энергичных, компетентных и склочных индивидуальностей, весьма незначительно и поверхностно подчиненных воздействию власти. Я подумал, что вряд ли что-нибудь в состоянии объединить Кархид как народ. Широкое распространение средств массовой информации, которое, как это обычно считается, практически неотвратимо ведет к формированию национализма, этой цели своей так и не достигло. Экумен не может обращаться к этим людям как к обществу, как к определенной, обладающей способностью к мобилизации целости. Скорее она должна обращаться к их очень сильному, хотя и не вполне развитому чувству гуманизма, чувству человеческой общности. Мысль об этом очень меня взволновала. Конечно, я был неправ, но все же мне удалось узнать о гетенцах нечто такое, что в дальнейшем оказалось мне весьма полезным.

Поскольку я не собирался целый год провести в Старом Кархиде, мне следовало возвращаться на Западную Равнину, пока перевалы Каргава были еще проходимы. Даже здесь, на побережье, уже давно дважды выпадал небольшой снег, в последнем месяце лета. Довольно неохотно я двинулся опять на запад и прибыл в Эргенранг в начале месяца гор, первого осеннего месяца. Аргавен жил теперь уединенно в своей летней резиденции, находящейся в Варревере, и на время своего отсутствия назначил регентом Пеммера Харджа рем ир Тайба. Уже через несколько часов по возвращении я начал замечать свои ошибки в анализе кархидской действительности. Тайб в полной мере использовал все возможности за период своего недолгого правления. Я почувствовал вокруг себя атмосферу отчужденности и даже — надвигающейся опасности.

Аргавен был ненормален. Болезненная неполноценность его рассудка влияла на настроение его столицы, король питался и поддерживал свои силы страхом. Все доброе, что было сделано за времена его правления, было делом рук его министров и кворремы. Правда, все-таки много зла он не причинил. Судорожная борьба с терзающими его кошмарами и призраками не приносила королевству особого вреда. Совсем иное дело его кузен Тайб, безумие которого имело свою логику. Тайб знал, когда и как следует действовать. Он только не знал, когда следует остановиться.