Чтение онлайн

Яков и крепнувший Матвей приехали в Александрову слободу под вечер. Настращанные и подкупленные Василием Шуйским они хотели вызволить Годунова. Стремление их иссякло скоро. Едва привязав коней и спустившись в подвал, они наткнулись на густо стоявшую толпу родственников с Малютой-Скуратовым, князем Вяземским и Басмановыми. Завидев, после лобызания, Василий Григорьевич принялся укорять названного сына и младшего брата служением изменнику Годунову. Матвей устыдился, отступиться хотел уже и Яков, но Басмановы, не зная в высокомерии меры, оскорбили обоих словом, обозвав Годуновскими прихвостнями. Схватились за сабли. В подвале было не повернуться. Больше толкались, чем дрались.

Басмановы пересилили, другие им помогли. Дядю и племянника скрутили и бросили в застенок в соседнюю с Годуновым келью, дабы те о предпочтениях подумали. Василий Григорьевич и двоюродные братья с сыновьями не вступились.

После плача бессонной ночи и изнурительных колебаний решившись Годунова ненавидеть, Мария Скуратова с Екатериной приехала в Слободу отцу жаловаться. Узнав, что Борис уже жестоко наказан, она пошла поглядеть, достаточно ли.

Довольный делом рук и ног своих Малюта открыл дочерям дверь застенка и, оставив ключи, ушел. Сестры вошли в келью и вместо Бориса увидели окровавленное месиво. Мария пришла в ужас: неужели Годунов умрет за любовь к ней? «Не любил он тебя вовсе», - говорила Екатерина Марии. – Кто любит, тот не сильничает, по обычаю послов присылает».

Мария глядела на разорванный кафтан Годунова, на вымоченную в крови рубаху, на слипшиеся в черный сгусток волосы, свалявшуюся молодую бороду, чтобы он застонал, выказав признаки жизни. Борис лежал безмолвно, плечи его не колебались. Мария зарыдала, что взяла грех на душу. .

Долго сидели Мария и Екатерина, не осмеливаясь коснуться Бориса. Екатерина болтала, чтобы отвлечь безутешную сестру или не умея молчать. Что на уме, то было и на языке: «Маш, как ты находишь Васю Шуйского? Ездил в Москву и вернулся в Суздаль с меньшими братьями. Братья, как шальные, взялись за мной увиваться. Что происходит с Шуйскими? Иван мне не по нраву, лицо у него еще детское, а Дмитрий – ничего с виду. Оба проходу мне не давали, ты заметила?» Но лишенная Годуновым девичества Мария жила в собственных чувствах. Было ей не до братьев Шуйских. Ей бы с Годуновым разобраться. Враг он или человек любимый?.. Чего он не дышит? Как же папа убил его? Как им по-родственному с отцом жить, если она за Годунова пойдет? Слезы струились по девичьим щекам. Мария не слушала судачившую Екатерину. Та же все вспоминала Дмитрия Шуйского. Прежде не видал ее, и, увидав, с цепи сорвался. Перебивает у старшего брата. Шуйские знатного рода, да знать сейчас не в чести. Как поступить? Внимание льстило, и юная Екатерина переносилась душой от брата Шуйского к брату.

Годунов надрывно застонал, и Мария устремилась к нему. Она ревела, била кулаками об пол, прилепляя к нежным рукам настеленную солому. Сорвав платок, промокнула Годунову рану на шее. Борис снова не двигался, и сестры соединились в рыдании. Вспомнили обиды, жизнь свою богатую да несчастливую. Под властью отца они сурового, продохнуть не дает: всего нельзя. Ежели и одарит, то с укором. Мол, помни щедрость отцову.

Годунов раскрыл затекшие глаза, через малую щель наблюдал за сестрами. За великую удачу почел бы он брак с дочерью всесильного Малюты, подначила бы девица.

Мария преисполнялась к Борису более жалостью, нежели любовью. Она видела кровь, из красноты становящиеся багровыми ссадины, рассеченные губы. Борис пытался отвечать, но плохо выходило. Распухшие губы его выдавливали слабую улыбку.

– Больно тебе?

– Батенька ваш неласков.

– Хочешь чего?

– Попить.

Мария послала Екатерину сыскать воды, сама положила изувеченную голову Годунова на подол сарафана. Слезы мешали видеть. Екатерина, не найдя воды, живо вернулась ни с чем.

Мария изучала изувеченного Годунова и сомневалась, он ли ее суженый? Про него ли отлился странною фигурою воск в ночь Рождественскую? Его ли рябая бабка-гадалка назвала молодцом проезжим, с кем судьба ее соединена? Хлипкий, худой, неважный телом, не Скуратовской породы. Она вот с сестрой покрепче Бориса будет. Однако за нее он пострадал, на смерть идет, знамо – любит. Вот и папаша сказал: поделом будет охальнику за девичью честь. колесуем.

Девицы, глядя на страдальца, все более преисполнялись жалости. Одна другую уверяла, что надо упросить батю освободить Бориса. Но не отступится отец, коли чего в голову втемяшится. Разве испугать, но ничего не боялся грозный Скуратов. И тогда девицы дали Годунову оплошно оставленные отцом ключи от тюремной кельи, сказав:

– Беги!

Годунов встал об стенку, пошатываясь. Через боль едва с обидою не рассмеялся:

– Хотел бы бежать – бежал. Вы, барышни, преграда квелая. Дверь нараспашку, да бежать некуда.

– Как некуда? – воскликнула упивавшаяся великодушием Мария. Ей представилось, как скачет Годунов на лихом коне, и она сзади к ребристой спине его прибочилась. – Мир широк. В Литву!

У Годунова обычная слабая улыбка не прорезала окровавленных губ:

– Удумано, Маша, передумано и про Литву, и про Польшу, и про хана крымского, и про жизнь вольную казачью. Нет мне хода. Тут я корни пустил.

– Молодой еще, в любой земле приспособишься.

– Нет, девицы. Моя здесь земля.

– Земля тут царская, а не твоя, - резонно заметила Екатерина. В отличии от сестры она судила трезвее.

– Моей тоже кусок есть.

– В каком уезде? – пытала практичная Екатерина.

– Рассеяно, - сказал Годунов и схватился за растревоженную губу.

В проходе загремели. Шли Бомелий с Зенке. Бомелий слыхал о заточении Бориса и о видимом безразличии к тому знавшего и не вступавшегося государя, наущенного Малютой. Тем не менее, именно Иоанн послал врачевать своего стряпчего и дружка сыновей. Бомелий шел и попробовать проведать, не угрожает ли настроение Бориса ему.

Голландец расслыхал последние слова Бориса, и он улыбнулся:

– Борис Федорович, ты бы о любви к родине сейчас поговорил, тот случай! Березы вспомни. Только так я скажу: березы они растут не только у вас в Московии. Полно и в Англии их, и у нас – в Голландии, и в Германии, и по всей Европе. Если вы, московиты, страну свою за березы и речки любите, то так и признайтесь: дорога, мол, природа отечества. Потому как, кроме природы, любить вашу страну не за что. Да и природу скоро загадите. Все вы - пьянь, рвань и хамье угрюмое, на другие народы кидаетесь, землю свою на словах оберегаете, а чего взять у вас? Соболей? Так в Европе зимы теплые. Вас покорять? Так покоривши, вашу смердящую ораву кормить придется, дороже встанет. Успокойтесь: никому в Московии нет надобности..

С насмешливыми словами, Бомелий доставал из сумки банки с мазями и врачевал ссадины Борису. Борис морщился, но лицо и плечи не отодвигал.

– Чего же ты, Бомелий, и другие многие иноземцы в нашей земле делаете, раз не по нраву вам?

– За других не отвечаю, - сказал Бомелий. – Я на родине не устроен.

– Выходит, не такой ты хороший лекарь и астролог, коли на родине тебе цены нет.

– Везде свои препоны, - уклончиво отвечал Бомелий.

– Что же – честно! Вы, иноземцы, лукавы, мы – бесхитростны. Перед вами преклонившись, с легкостью одурачиваемы. Ничего, подходят времена – выучатся и наши на лекарей и мореходов.

– До нас ваши никогда не догонят. Не та стезя, не та кровь. Идя от теплых морей, ваши равнины холодные в последнюю очередь заселены были. Вам и оставаться за нашим успехом в хвосте.

– Прорицаешь?

– Как угодно полагай!.. Вам бы идти, сударыни, - обратился Бомелий к сестрам Скуратовым.

– Чего с ключами-то делать? – спросила Мария, недовольная тоном Бомелия. Она не любила его.

– Молодой человек ранен тяжко. Кулаки у Григория Лукьяновича пудовые. Ноги у Бориса Федоровича перебиты. Далеко не убежит, - рассмеялся: - Я прикрою.