Чтение онлайн

Географус нагнал терших схваченную за хвост удачу датчан и, указуя на шлем с плюмажем, Магнус нес его в руке, пристал, не крашены ли конские хвосты. Магнус раздраженно прошипел, что плюмаж сделан из страусиных и павлиньих перьев. Географус любопытствовал, что за звери, и лез трогать. Он перебирал перья, пропускал меж пальцев и приходил в восторг от ощущений. Магнус думал, как отделаться.

Географус не отставал, и Магнус со вздохом попробовал объяснить ему, как выглядит страус, и где водится. Но фигура необычного животного была столь чужда варварскому восприятию, ничто подобное не водилось промеж Черных и Белых морей, что пытливое воображение скомороха парализовалось в растерянности. Чтобы отвязаться, Магнус сказал, что страус – большая курица, водящаяся в Африке. А где Африка?.. Магнус чувствовал крепкие запахи пота, лука, репы, перегоревшей браги, исходившие от актера, и небрежно промокал нос надушенным розмарином платком. Его воротило, он томился, не ведая, когда кончится пытка московским придворным общением. Любознательность Географуса только разжигалась сдержанными словами Магнуса, он подозревал сокрытие иноземных секретов и уже хотел знать, настоящим ли серебром отделаны доспехи Эзельского правителя. Магнус подтвердил. А что это за удивительный меч на поясе? Отчего узко лезвие, как у проволоки? Это шпага. Узка она, чтобы легче через доспех проникать.

Магнус и Шраффер избавились от докучливого Географуса. Тот ушел, веселясь. Ему удалось, как он думал, незаметно выдрать из плюмажа Магнуса пару страусовых перьев. Географус запел, мечтая украсить цветными перьями праздничную ерихонку. Воодушевленные договорным браком и его последствиями датчане совсем забыли про приуроченное к их приезду грандиозно-показательное побиение опричников.

4

Иоанн обрел в Магнусе новую игрушку для своего рассеяния. Он ежедневно звал его во дворец, приучал к московской дворцовой жизни. А то ехал вместе в Думу или приказы, где судил, рядил, раздавал и отнимал воеводства воеводств, определял сборы, которыми жила земля. Царь толкал Магнуса локтем, заставляя смеяться над боярами, дьяками и дворянами, дравшимися за его расположение. В Московии от этого зависело все. А то потчевал дорогого гостя талантом Малюты, вывозя в застенки. Утомленный непрерывным пьянством, чревоугодием, свальными прелюбодеяниями и картинами изощренных пыток Магнус пресыщено глядел на их скоморошьи интермедии, ставившимися вошедшим в милость Географусом. Принц нетерпеливо ожидал, когда царь доставит ему Ливонию. Московский государь же по восточному обыкновению медлил и вдруг потащил Магнуса за собой в Старицу глядеть дворец и земли, которые отдавал за племянницей.

Царь уводил Магнуса и рыцарей вглубь своей страны. Напряженные сердца датчан замирали от ужаса. Высокие сосновые леса обступали проезжающих. Большие рябые птицы шумели крыльями в чаще. Лесные насельники пугающе разноголосо перекликались, зовя, предупреждая. Чье-то рябое тело мелькало в кустарнике. Невидимые, но ощущаемые звериные глаза следили. Мягко ступали лапы. Выглядывали ражие морды. Жевавшие ветвь зубы замирали. Крупное животное с треском уходило прочь. Датские кони прыскали и шли неохотно. Им передавалось нежелание ехать всадников.

По собственной стране Иоанн пробирался, как тать. Высылал вперед разведчиков, проводников. Опричный разъезд подбирался к встречной деревне, часами сидели в засаде, там огородника или сеятеля, вели к Малюте или государю. Его расспрашивали о безопасности дороги. Часто столбовой дороге предпочитали боковую тропу, объезд. За неверное указанье пути грозили пыткою, мучительной смертью. Крестьянин лежал в ногах, рыдал, клялся Богоматерью, что не обманет. Он вел войско по гатям в болотах и топях. Там висела жаркая колеблющаяся испарина, и над головами в тугом воздухе парили хищники. Проводник шел впереди с жердью. Он тыкал в землю, с осторожностью ступал, приглашал за собой разведчиков. Когда те подтверждали безопасность, вели на поводу коней, и уже затем ехал царь, всегда в закрытой повозке в середине отряда. Датчане всегда замыкали. Если проводник случайно ошибался, проваливался в болото, его вытаскивали, мучили, выпуская кишки саблей, оставляя привязанным на дереве в корм зверям. Магнусу и датчанам еще предстояло узнать, кого береглись.

В дороге юный Эзельский правитель пару раз перебросился красноречивыми взглядами с будущей супругой. Евфимия ехала с младшей сестрой Марией, девочкой десяти-одиннадцати лет, в отдельном возке. Невеста отвечала жениху не без робости. Он не понимал ее языка, она – его. Привлекать для короткого интимного разговора Шраффера было абсурдно. Магнус, красиво привстав в седле, проскакивал в тех двух случаев далее. Евфимия думала о нем. Он удивился бы, угадав ее мысли.

В конце концов болота закончились, комариные облака поредели, и на другом берегу пока тонкой Волги встал город с кремлевскими стенами, белыми церквами, островерхими хоромами. Солнечный свет падал пятнами на вброшенные в небо головки церквей. Утомленным датчанам картина показалась почти идиллической. Въехали на мост, и копыта лошадей, почуявших ясли, зазвенели бойчее. Русские, татары, немцы, датчане, всему многонациональному царскому поезду чаялось отдохнуть. Рыцари Магнуса и он мечтали скрыться в тентах и отпустить улыбки, что окаменели на лицах от беспрестанного выражения царю и опричникам своего дружелюбия.

В Старице Магнуса с Шраффером поместили в покоях усопшего Владимира Андреевича. Датчане раскинули палатки, опричники натянули навесы, встав лагерем.

Царь взошел в палаты двоюродного брата, ходил радостным шагом. Он не признавал вины за его убийство. Свершилось правосудие. Брат Владимир получил по заслугам. Нечего было с покойной мамашей привечать неугодных бояр, дворян и чиновников, раздувать жар неудовольствия. Оттоманская империя и Золотая орда являли примеры в борьбе за власть убийства десятков родных братьев и иных родственников. Чего же тут горевать об одном человеке, достаточно и хорошо пожившем, детей взрастившем, в заговоре виновном?.. Иоанна в покоях брата охватывало терпкое чувство детства. Он вдыхал запах родной застарелости, висевший в комнатах. За толстым простенком окна пылал летний зной, здесь – холодок, приятность, спокойствие. Будто даровали ему истинное детство, без треволнений и обид, им испытанных. Глядишь: прогонят коней на водопой, негромко перекинутся словом прохожие, залетит в дом муха или пчела и целым событием станет за ними наблюдение. Царь раскинулся на широкой кровати Владимира Андреевича. Лежал, глядел в древесный потолок. Потом встал, склонился перед основательным иконостасом. Веские серебряные оклады венчали внимательные сдержанные взоры благословляющего Бога, русских святых.

После обеда Иоанн проверил казну, ее благоразумно разбросали по городам, часть хранилась в Старице, и библиотеку, дубликат Александровских томов. Нужные ему, менее – покойному брату, книги в медных, телячьих переплетах, а то и папирусы стояли на крепких дубовых полках, излучали, как стены, тревожащий ноздри запах. То пахло знание. Иоанн брал книги, распеленывал наугад. Вглядывался в страницы, как в лица друзей. Эх, были б люди верны, как книги!

Ввечеру он позвал в библиотеку Географуса рассудить о готовящемся представлении. Царь обещал кафтаны, шубы и сарафаны из сундуков покойного, Географус же должен был разбиться показать недавнюю царскую семейную трагедию в правдивом виде. Географус рассказал о затруднениях. Скоморохи, сопровождавшие царя, умели развлекать невзыскательный вкус опричнины нехитрыми акробатическими трюками вроде хождения колесом, прыжков и переворотов, но для иноземцев, искушенных театральными мистериями, требовалось нечто большее. Географус говорил, что ему нужно бы подсобрать опытных людишек с округи. Государь же ругал его, требовал обойтись теми, которых привезли в обозе.. Иоанн полагал, раз он не скупится, его деньгами можно горы свернуть, в три дня выучить танцевать обезьяну. Он кричал на Географуса, де сам пойдет играть, заставит челядь, главнейших опричников, сыновей. Географус объяснял государю как мог. Тот не слушал. Иоанн ощущал в себе способность к актерской игре. Он смешно рассуждал: коли я ощущаю, что я султан оттоманский, почему мне им не быть. Он предложил Географусу оценить знающим оком, похож царь на султана или нет. Иоанн распрямился в пурпурном бархатном кресле, набычился и повел сверкающими глазами. Походил он не на султана, а на самого себя чего-то там воображающим. Географус опасался расправы и сказал осторожно, что царь есть вылитый султан, только не все придворные царскими талантами сильны. Как не все? – обиделся царь. Он немедля позвал Годунова и задал ему самую простую по мнению его задачу – изобразить себя, Бориса, ибо царя посетила счастливая идея заставить участников расправы над Владимиром Андреевичем делать то, что год назад и делали. Годунову задача оказалась непосильной. Он заметался, краснел, бледнел, не знал, как и подойти к образу. Царь злился: чего как не проще! Географус под взглядом Годунова посоветовал царю заставить Годунова выполнить любое привычное ему действие. Иоанн приказал подать ему стряпню. Годунов принес державу, скипетр и венец, но как-то не по-обычному, скомкано, ступая на негнущихся ногах. Разгневанный царь прогнал его, велев стать перед зеркалом и учиться. Страхом и посулами рассчитывал он и других придворных заставить самих себя изобразить. Чего проще! Всяк человек одной роли, самого себя.

Иоанн испепелял Географуса страшным взглядом. Вот показал он невеже, еще выдававшемуся за мастера, как лицедеев наставлять, за что же еще ему деньги платить? Географус все же уговорил царя дозволить поскакать ему до Твери, пошукать средь стоявших там табором скоморохов. Да привези мне девицу для утехи побойчее, желаемо – нетронутую. Географус уперся: повторял и умру, таковых среди наших нет. В малых летах девства избавлены. Иоанн веселился. За звонкую монету отдаются? С ответственными скоморохами сближаются за слово в представлении блистать. Есть ли в том честь, слава, счастье неоткрытое? В их умах – да. Дивился царь, не усматривал душевного свойства в кривлянье. Как это: состроить рожу – счастье? Буде то царя иль воеводу показать, а забулдыгу на ярмарке, плута, бабу шальную, конокрада, проигравшегося в дым целовальника? С медведем шалости выставлять? За то тело в бремя выдавать, разбойными оговорами плутовать? Царю болтали, что за Вислой, в странах заката, не хоронят артистов на кладбищах, не оскверняют. Слышал, как жидов из древнего Киева изгоняли, не вместе со скоморохами ли? Дважды гнали их из Рима. Читал: мудрец Платон не допустил их в образец государства. Царь положил близко поглядеть на игру, да прикинуть, не прогнать ли с Москвы богомерзких, каковых и церковь многогласно порицает .Географус покорно согласился: уместны изображения событий библейских, но чем жить скомороху с Рождества по Пасху? Чисты и нравоучительны ли их представления, когда сами они в грязи по уши, покаянием не очищены, не отмолены?!
– царь махнул Географусу: поди!

Географус просил Матвея и Якова Грязных. Эти опричники и были выделены ему в спутники.

Матвей чувствовал себя значительно лучше. Он уже держал узду обеими руками, скача на Беляке. Став мужем Ефросиньи Ананьиной, к ней он не прикасался. Знал: невест будут осматривать немецкие и английские доктора, наши бабки повивальные. Отклонит царь невесту, свое Матвей как муж успеет взять. Ефросинья умиротворялась подобным исходом. Честолюбивые родители ее соглашались с мудрым постановлением супруга. Брак хранили в тайне. Никто и думать не желал о церковном наказании, когда при живом муже жена другому предлагалась. Чересчур велик был почет, но редка удача в случае царского благоговения. Яков знал, молчал, молился и мучался любовью, сомнительно разделенной, недоступной.

Географус с Грязными въехал на стоянку скоморохов, и здесь был принят героем. Скоморохи зело радовались его продвижению в царских милостях. Рассчитывали, что он не оставит своих. Брага и мед полились рекою. В надежде приблизиться ко двору, в любом качестве, скоморошьи девы ластились к Географусу, называли его атаманом. В их устах сие наименованье было высшей хвальбой, не хулой. Географус отдавал предпочтение одной скоморошице, беспрестанно целовал, обнимал ее и называл супругою. Скоморохи знали: связь их давняя. Сопутствовала она и в представлениях и прежних разбоях. Ревновали, чего нашел. Была она его постарше.

Матвей, добравшийся до хмельного, выступал подручным. Скоморохи просчитывали его влияние на «атамана». Много славных слов сказали в его честь. Называли храбрым воином, защитником сирых, добрым советчиком и именами прочими, легко производимыми лестью, но скоро и забываемыми. Яков сидел не в духе. Он никогда не любил попоек, особенно – с Матвушей. Часто заканчивались они плачевно. Изрядно приложившийся к чаше Географус тормошил Якова за плечи, вопрошал, чего грустит.

Яков бычился на Матвея, выводившего подле костра русскую с шатающимися девками и двумя плутоватыми таборными интендантами. Роли тем доставались в представленьях малые, только деньжищи они имели большие, распоряжаясь скоморошьим хозяйством, торгуясь о цене площадных выступлений. Яков был не чужд того, что Географус гордо именовал искусством. Он знал толк в звонах, тоже мастерство. Вот иная забава: не пия зело вина, по сердцу было ему терять время у винных лавок на Варварке или Никольской. Узкогорлые фигуристые бутыли стояли там на гибких липовых полках. Широкие цветные этикетки прославляли мирную пастушескую жизнь иноземщины, распитие хмельного напитка павами приодетых кавалеров с дамами. За спинами их обязательная лужайка с толстым скотом и невиданные Московией горы. Яков в толпе жадно лицезрел окна невиданной жизни. У нас грязно, у них, гляди, сияет. Сглатывая слюну, зеваки вопрошали купцов о стоимости. Та выходила обременительной. Не удержавший чувств подчас хватал бутылку. Его, неловкого, хватали стрельцы. Яков сознавал: проявлена сила искусства. Догадывался: заграничные господа в жизни попроще. Желал бы и он рисовать, приукрашивать мужиков да баб. Но каково искусство в скоморошьих кривляньях, было ему закрыто. Географус ухмылялся Яковову недоуменью, пояснял не без высокомерья. что из пьяни и рвани, вольно у костра разлегшейся, бившейся у костра в непотребной пляске, способен он, как из камней раскрашенных, сложить разные говорящие и подвижные картины, умиляющие душу, смягчающие нрав. С сомнением качал головой Яков. Не похож был материал на добротный, и если когда-либо смягчали скоморохи нравы, то не свои собственные, охочие лишь обогащаться и показываться.