Чтение онлайн

Марфа, гордая, сильная, взнуздалась великой целью. Она шла вперед без оглядки и без Евфимиевой истерики. Мелкие препятствия на пути она откидывала с презрением. Годунов сильно упал в ее глазах, выклянчивая близость. Действительно, ей ничего не стоило отдаться ему. Состояние ее месячин позволяло сделать это без угрозы затяжелеть. Она желала Годунова, как желает баба уже раскрытая, но гордость сдерживала. Она не желала близости тайно, на песке, в липком тумане. Она заслуживала царского ложа под балдахином с расшитыми золотом звездами. Годунов, дезориентированный желанием, слюнявился, скреб землю кистями и требовал сказать, восстановила она девство или нет, будто в том лишь препятствие и причина несогласья. Сделаешь царицей, буду твоя – повторила Марфа прежнее условие. Как же тебя сделать? – вопрошал Годунов и ползал перед ней, хватая за подол платья. И ныне впервые в исступлении у него вырвались ужасные глубоко вынашиваемые слова: да что тебе царь?! Он прикусил губу, да слова уже вылетели. И они друг друга поняли. Впервые мысленно Годунов поставил себя на место царя, впервинку признал, что он не согласен с государем, что не так поступает Иоанн, как поступал бы он, будь на месте царском. Марфе же стало ясно: не царь привлекает ее, пятый десяток лет живущий, длинный, костлявый, непостоянный и недобрый, но положенье царицы.

Годунов встал и отряхнул колени. Не удалось ему выполнить назначенье Бомелия, обрести телесное удовлетворение, а купно безмятежность души и трезвый взгляд на брачное с Марией дело. Будто прознала и не захотела Марфа стать против Скуратовой клином. Исполнит ли она обещание стать Годуновой, когда станет царевой? Ой ли!

Княжеские хоромы не способны были вместить всех искреннее ли, по принуждению желающих лицезреть развернутое действо. Царь перенес его на склон дворцового пруда. Здесь настелили подмостки, а для царя устроили навес на случай внезапной непогоды. Иоанн первоначально желал изобразить себя сам, но так он не мог бы наблюдать за происходящим. По сему сел в кресла, царя повелел изображать сначала сыну Ивану. Он смутился, стал как каменный и шага не ступил с указанного ему Географусом места. Должно произносимые слова вылетели. Отец шикал на сына, замахивался жезлом. Иван побагровел шеею и совсем замкнулся. Следующим назначили Годунова. У него не вышло лучше. Он ходил по подмосткам, опустив голову и бормоча назначенный текст под нос.

– Борька, вспоминай, Борька! – кричал Иоанн. – Ты был там!

Но Борька, хотя и присутствовал в Слотине, заперся умом и терялся в воображении повторить Иоанновы поступки и слова при казни брата. Не лучше получилось и у Васи Шуйского, которого царь понудил опробоваться из стремления в очередной раз унизить знатный боярский род.

Иоанн выпучил глаза, нижняя губа отвисла, а длинные пальцы с нестриженными ногтями вытянулись от посоха к сцене. Ему казалось так просто играть, а тут ни у кого не получалось. Он потребовал «воеводу игралища» Географуса. Тот пошел гордо и хозяйственно, легкость и чудная царственность по обыкновению исходили от него. Иоанн пришел в трепет: как легко заменили его! Географус распределен был изображать Владимира Андреевича. Переводя его в цари, Иоанн оставлял действо без жертвы, ибо суеверные вельможи наотрез отказывались играть покойника. Царь вскакивал с места, вопил, топал ногами, грозил расправою и был бессилен растормошить подданных, забывавших первое назначенное слово. Он перебрал весь двор, и не нашел Географусу замену. Всякий принужденный назваться Владимиром Андреевичем тут же словно умирал при жизни. Молчал, запинался, ходил куклою. Географусу вернули роль Старицкого князя. Иоанн сверкнул белками глаз, куда попало солнце, и назвал царем Григория Грязного. Григорий расправил грудь и вышел оттоманским павлином. Ему не очень удавалось, но царь вдруг увидел в нем себя и озлобился. Всплыла в голове назойливая ядовитая мысль: удался бы опричный заговор, подобный бы царь ездил по Руси, правил. Григория утвердили, хотя исключительно фантазия Иоанна утверждала в нем годного. Неопричные вельможи отворачивались и плевались. Опричники радовались успеху человека своих рядов, жизнелюбу, пройдохе и болтуну.

Свист прорезал воздух. Это Григорий Грязной вошел в раж: давал подзатыльники и рвал волосы на скоморохах, которым по униженным просьбам и доводам Географуса отдали таки вторые роли. Царь прикрикнул на зарвавшегося артиста, утихомирил шалуна. Неприятно ему было видеть такое зерцало нравов. Но еще замечал он отрока, дальнего родственника покойного брата, сироту-подростка с бескровным лицом. Тот тоже был при смерти благодетеля. Ребенок неосторожно свесился с сеновала, с тревогой поглядывая. Сестры ночью еду ходили носить ему, дабы не вырвал царь последний кривой росток рода. Сострадательное любопытство навредило ему. Дальнозоркий стареющий глаз Иоанна вырвал сего соглядатая из-под застрехи. Заставил слезть, всего в соломе. Не отряхая, не замечая, что грязен, посадил в кресла подле себя с сестрами: гляди, не отворачивайся, мелкий родственничек, чего за измену бывает!.. Казнь отца детям покажут еще один раз. Не хотел замечать царь обиды и слез. Локтем племянниц и племянника подталкивал. Не давал утечь. После представления заставит вместе со всеми благодарить за представление. Придворные похвалят царя как главного постановщика неумеренно. Магнус и Шраффер, сраженные варварством, - со сдержанною лестью. Самим живыми бы уйти! Хотел царь и безумную невестку из терема вытащить. Да та смердела, с умыслом обгадившись.

После обеда и повального сна, государь отдыхал на гусиного пера перине Владимира Андреевича, высшая челядь – где придется, смотря по положению за Иоанновым столом, по лавкам, на рундуках и складнях, на крыльце и сеновале, под воротами и плетнями, протрубил рог, загремели дудки с цимбалами, стукнули барабаны, прокричали о начале представления. Первыми вышел табор скоморохов. Они изобразили самих себя будто бы Географуса, то есть Владимира Андреевича, тешивших. Ходили колесом и на плечах помногу, показывали исчезновение кошелей и чудесное их обретенье. Медведи в красных сарафанах с кокошниками орали, кувыркались через голову, плясали под дудку и гусли хороводами и вприсядку. Появились дурные нашептыватели. Вручали Владимиру Андреевичу кубок серебряный, сыпали туда зелье, видом сосновую труху похожую. Скоморох в польском платье с галунами отдал грамоту берестяную, прилег в ногах князя, по волосам его гладившего. Зазвучала труба, въехали на помост на метлах опричники.

В изложении истории не было ничего пугающего, а одно развлеченье. Скоморохи играли столь увлеченно, что царь подумал: им и деньги не нужны. Не в пример вельможам, они жили и наслаждались, упивались развертываемой драмой. Плутоватые и опитые лица их совершенно походили на опричные. Все же не знали они меры. Сыгранная сценка, когда прибывшие опричники задрались из-за стащенной у княжеской кухарки пестрядевой накидки, пусть и насмешила царя, заставила отметить отступ Географусом и скоморохами от оговоренной последовательности. Но наибольше раздражали Иоанна княжеские дочери, стоявшие подле седалища отца. Евфимия кусала губы, на прекрасных глазах ее назревали слезы, Мария же отрешенно витала где-то в облаках. Зато скоморошьи бабы, лепившие образы супруги Владимира Андреевича - княжны Евдокии (Одоевской), его матери - Евфросинии и товарки ее Александры, справлялись великолепно. Супруга в ухо князю зудила, Евфросиния и Александра в иночьих рясах непрерывно крестились и клали поклоны, подчеркивая показное благочестие. Матвей Грязной оказался к царю ближе других, Иоанн наказал ему поторопить с выходом дядю Григория. Государь наклонился к сидевшему подле Магнусу и через Шраффера принялся давать ему пояснения. Вот, дескать, зреет заговор, а вот спешит возмездие.

Магнус остро следил за кубком с отравой, который, забрав у Владимира Андреевича Малюта–Скуратов передал Бомелию подтвердить губительность зелья. Принц узнал в кубке тот, что показывали ему сестры в девичьей горнице, по крайней мере, похож необычайно. Удрученно покачав головой, Бомелий вернул кубок Малюте. Тот сурово приказал Владимиру Андреевичу выпить.

Владимир Андреевич пить отказывался. Медля, объявил, что продиктует список из тридцати лиц к нему являвшихся, на захват трона подбивавших. Смертный список составили. Владимир Андреевич приложил руку, и тут же опричники его опрокинули, лопатки вывернули, подбородок с трясущейся головой задрали. Малюта вливал яд в разверстый острием сабли рот. Григорий Лукьянович, как многие, изображал самого себя, опричники – тоже. От усердия расцарапали Географусу щеку, раскровенили уста, и тот взвыл не по поддельному. Царь глядел и возвращался в недавнее прошлое. Примерно так и было. Не хватает князя Вяземского и Басмановых, отца с сыном. Из мертвых не подымешь, и роли их забыли раздать. Экое упущение! Вой Географуса и всамделишное его сопротивление, перепугался: непрофессионалы зарежут пред лицом царя из старания, взорвали мучительное терпение Евфимии. Она шагнула к опричникам, ловким потаенным движением выхватила кубок и приложила к устам.

Магнус побежал от царя вперед, вскочил на подмостки и вырвал кубок. Кроме сосновой трухи внутри ничего не было.

– Купился! – восторженно закричал Иоанн, треснув посохом о настил. Острый конец посоха застрял в расселине, и Григорий Грязной, оставив сцену, слез в царской ферязи к государю, ибо его изображал, вызволять.

Юный Эзельский правитель вернул кубок опричникам и, потерянно улыбаясь, бормоча извинения, вернулся на место. Царь хохотал, трепал Магнуса за плечи. Сдержанная надутость покинули принца, общечеловеческое, русское, проглянуло в его порыве.

– Наш, наш человечище! – повторял довольный царь.

Придворные и верхушка опричников тоже улыбались. Как всегда, их улыбки в любой момент готовыми были сменить другим нужным выражением. Многие завидовали успеху принца. Побежав спасать Евфимию, Магнус в мгновенье ока вытеснил из сердца Иоанна отечественных конкурентов.

Дальнейшее тоже было не лишено интереса: важная поступь Григория Грязного в образе государя, его великодушие и готовность простить женскую прислугу, их дерзость, вынудившая приговорить к расстрелу. Тридцатилетнюю молодящуюся подругу Географуса, представлявшую разбитную служанку Владимира Андреевича, привязали к дереву. Меткий скоморох в рясе опричника пускал в нее стрелы, вонзавшиеся близко к голове и плечам. Царь, хохоча, предложил стать вместо скоморошьей жены, которой растрепали волосы и эффектно разорвали платье, оставив прикрытыми только сосцы и место срамное. Мнимая жертва пробуждала в Иоанне желание. Малюта, Годунов, Грязные и другие умоляли царя не испытывать судьбу.

– Какая судьба?! Я в руце Божьей! – гремел царский тенорок.

Василий Григорьевич со всех сил стремился сорвать царское благоволение. Ночью он передушил на псарне старых псов, должных псарем на прежней службе при Старицком дворе его вместе с братьями помнить. С искусанными окровавленными руками выскочил старший Грязной на подмосток верхом на опричной метле. Опасно махал саблею над головами скоморохов, вышедших в виде Владимира Андреевичевых приспешников. Вершок метлы хотел засадить в зад артисту в мантии духовника государева брата. Не отставал клоун Васютка Григорьевич, усердно заменявший убитого шута Гвоздева. Не к месту, но на потеху притащил горшок с кашею, да и вылил себе на голову. Визжал обожженным зверем.

Утомленный смехом, Иоанн приказал прекратить потеху. Тяжело дышал, вытирал платком пролившиеся слезы, прижимал горячую ладонь к надорвавшемуся хохотом боку. Велено было обносить гостей и скоморохов огромными блюдами с угощением. Подавались куски лебедей и тетерушек, осетрина, сомы, икра всех цветов, масло, сыры, вина иноземные, меды родные. Опричники и скоморохи набросились на еду и выпивку, стало не до представления. Сперва пили, дабы скорее опьянеть. Потом уже закусывали. Представление сворачивали. Скоморохи второпях явили утопление в пруду старухи Ефросинью с добродетельной Александрою. Захмелевшие артистки, их образы исполнявшие шатались, опирались друг о дружку. Рассчитывали, что опьянения не видно. Не замечали злобных взглядов вдовы Владимира Андреевича, кои она, в перекошенном кокошнике, бросала из оконца дальнего терема. Сюда доносились потешные, не для нее, крики жертв, взрывы восторга зрителей. Евдокия вспоминала казнь мужа, детей, свекрови. Призывала с небес мщение на голову венценосного негодяя.