Чтение онлайн

Пленников мимо, ибо их показывают высшей знати как имеющим право первой покупки. Мимо мечетей, мастерских и рынков несчастных подталкивают под навес общего торга. Тут идет высокорентабельный товар, важнейший в экономике империи. Там, где разыгрывались пышные церковные праздники, и поныне торчат осыпающиеся колонны, откуда низвергли статуи византийских императоров, теперь крик, плач, галдеж. Разлучают дочерей с матерьми, сестер с братьями, отцов с сыновьями. Воинские наборщики поднимают цену, набирая крепышей в полки. Чревоугодник ищет повара, любитель тенистой неги – садовника, поклонники наслаждений – красивых слуг и носильщиков паланкинов. Пленников спрашивают, рулит звонкая монета и вексельные обязательства. Венецианские и ломбардские покупатели в бархате и шелке, беретах с перьями пестрыми группами стоят по периметру. Именно изощренные европейцы - основные распространители рабов в Леванте. Они не прогадают в цене наложниц и сельских колоном. От Тахо до Вислы стыдливый феодализм прикажет рабам вертеть мельничные жернова, с рук на руки кидать кирпич христианских храмов. Выполнять всю грязную непрофессиональную работу. На запреты гуманных правительств откликнутся работорговцы экспортом в Америку.

Ефросинья Ананьина, не способная укрыть природную привлекательность, кою не умаляло отчаяние, была куплена в первый же день. Потом она была еще раз продана, куплена и перепродана. Навсегда запомнился вечер новины в Стамбуле. Ефросинья лицезрела золотые полумесяцы над остовами крестов Святой Софии. Пурпурный закат набрасывал рыхлое марево на плоскости крыш неуемного город. В порту вереница причаливших кораблей спускала паруса, как одежды новобрачной. Одна-другая галеры повернулись и бежали в мрачнеющую даль. Ефросинья прозревала: на том корабле – Яков. Несчастья обострили чувство. Она любила его. Единственный! Навечно!

Слабые руки Ефросиньи дрожали. Она обламывала ногти об оконную решетку. Четыре молодца, брата паши, сходились с ней поочередно. Утомленные, отваливались на ложа пить шербет, сосать кальяны, обсуждать прелести красавицы. Пытка наслаждением было мягчайшее, что было уготовлено ей по грехам в наказание ли, на испытание. Скоро османов и сельджуков сменили арабы. Зажиточных хорватов - сластолюбивые потомки сарматов и переезжие касоги. Постепенно Ефросинья научилась ценить скромную извращенность флорентинцев, пугаться плотской алчности хорезмцев, брать деньги вперед с пронырливых ганзейцев, придиравшихся к мнимому недостатку ее вымученной страсти. Каждому народу Ефросинья сыскала определение, а потом и сбилась со счета. Тупая покорность чудовищем выросла в цветах робкой души. Она взялась находить удовольствие, получая деньги за аренду тела. Смердя душой, она выучилась снисходить телом. И однажды, не удержав ощущаемой приятности, забыв себя в сотрясшей раздразненной усладе поцеловала бедро юного купца. Смеялась возраставшей сумме, оценивавшей ее прокат, прятал в тайник подпол, отдавала курду старику-меняле, и ему за сохран уделяла проценты молодости. Принимая мужчин, Ефросинья теперь, не сдерживаясь, кричала от наслаждения но крик ее был воплем несдержанной природы, но не погубленного сердца. Ефросинья принимала героев Лепанто и Туниса, инвалидов осажденной Мальты, безглазых, безруких, в шрамах на груди и спине, осыпающихся песком, неспособных извергнуть семя, встать без посторонней помощи с ложа, где хватало сил лишь тыркаться бочком, и желторотых, совсем детей, которых приводили к ней родители для их здоровья. У нее появился свой дом в Медине Стамбула. Как в любом богатом доме, тут журчала вода, прохладные тени протягивались от увитых виноградником стен, ворсистые ковры приглушали шаги. Здесь раздавались шепоты и ревы чувствительности и похотливой боли, клятвы в притворной верности и льстивое приглашение прийти за плату вновь. Товарки помогали Ефросинье. Рабыни, полурабыни, вольноотпущенницы, свободные, выкупившие себя, евнухи, мальчики, они предлагали свои естественные отверстия для любого вкуса. Продажным женщинам платили, они считали, и не видели иного смысла жизни, как отдаваться за деньги. Они создали апологию, что нет чистоты, и все продается. Втянулись, прозвав занятье свое работой. И это была работа рабов, продажных подстилок, оскверненных уст. В доме утех собрались польки, московитки и киевлянки, гречанки, персиянки, африканки и китаянки. Все поклонялись разным богам, но грешили прелюбодеянием. Утомленные соитиями валялись вповалку в общей комнате на коврах. Развращенный мальчик, ища тепла, прижимался к годящейся в матери потаскухе. У них была своя дружба, своя любовь и свои близости, помимо трудовых. Но все было выпачкано и изначально поругано. Проступки плоти каждый оправдывал, что душой не с клиентом. Без чувств допускаю я к шести процентам тела, остальное мое. Блуждала меж жриц древняя болтовня: выйти замуж за богатого телесного арендатора, избыть прежнее верностью, домовитостью, чадородием, ласкою. Явится молодой богач, заберет, выкупит.. В продажном доме, где служила Ефросинья, имелись свои стражи, охранники, прислуга и кассиры. Это было предприятие неразрешимого вопроса о прибавочной стоимости, ибо сложно, сколько стоит подобное занятие, где рентабельность, каков износ. Никто не сомневался, что соитие излишне, похоть возможно перетерпеть до дома, до семьи. Излившиеся, избавившиеся на время от томления чресл всегда скучнели и уже старались обмануть, не заплатить обещанного, отобрать данное. Вспыхивали ссоры, тогда вмешивались охранники и выводили или даже выбрасывали грубияна вон. С неплатежеспособных звонкой монетой брали векселями, закладными, дорогой вещью, товаром. Подвал веселого дома полнился мешками с пряностями и сухофруктами, штуками тканей, бочками и курдюками с кумысом, пивом и вином. Россыпь пшеницы и риса, проса, чечевицы, фиников лежала во дворе, распространяя запах свежего гниения. По утрам подъезжали арбы, грузили и везли на рынки этот платеж несостоятельных клиентов. Каждая наложница, наложник мечтал выбраться, но почти никто не выбирался. Больные никчемные старики и старухи обивали порог высокого дома, прося работы или подаяния. Их прогоняли криком, пинками, если жалостливая рука не успевала сунуть лепешку, мелкую монету. Вышедшие в тираж, отставные никому не были нужны. Ласки старости вызывали отвращение. Они подкупали ценой, но их не желали и задешево. Сводни, блуждавшие по улицам, пристававшие к прохожим с предложениями и приводившие клиентов, научили Ефросинью предохраняться от ненужной беременности. Если происходила оплошность, она научилась, раскинув ноги, проткнуть вязальной спицей околоплодный пузырь. Не позволяла родиться плоду сначала насилия, потом и греха. Ефросинья реже и реже вспоминала о родине, не хотела туда возвращаться, хотя скопила достаточно средств, чтобы в любой момент это сделать. Что и кому она в Москве-Новгороде скажет? Сокроет ли грех, так душа им полна. Не хотела видеть родителей, знакомых. Тосковала о Якове. Был бы жив! Но стоило ли ему жить той жизнью, в какой она его оставила? Через турецких купцов, ездивших в Бахчисарай, Ефросинья искала, но не находила Грязного. Он плавал из Кафы куда-то еще. Ефросинья отдавалась за обещание поискать жилистого ясноокого гребца с русой бородой и усами. Мало ли было таковых! Ей охотно клялись сыскать любовника и легко забывали обещание, удовлетворяясь на дармовщину. Поиск Якова – частая плата. Ефросинья грезила выкупить Якова через подставного человека, чтобы тот не узнал, что это сделала она. Ибо она стыдилась вкусить его благодарности, она сгорела бы, провалилась под землю, удавилась бы на поясе, столкнувшись с ним с глазу на глаз. Так чудилось. Ефросинья остро сознавала обернувшееся свободным вынужденное падение. Она полагала: взгляни Яков, глаза ее выдадут, как бы не врала она, как бы не скрывала. В отличие от большинства товарок, Ефросинья слабо верила в возможность вырваться из омута, где жила теперь добровольно и не без сдержанного удовольствия. Она заново выучилась болтать и смеяться. Ее прозвали озорницей и за беспечность, за которой не видели боли, приходящие предпочитали ее остальным наложницам. Никто не знал, какой боли стоили ее шалости. Она едва надеялась издали увидеть Грязного.

10

Кропотливо продвигая своих ставленниц на ложе государя и наследника, Годунов преуспевал. Почитай не вызывало сомнений, что государь, склонившись к своевольной Марфе, уже не изменит выбора. Покорная, как другие, она казалась смелей и тем прельщала. Еще царь колебался, не переменить ли избранницу на Евдокию Богдановну Сабурову и тем как бы повторить отца, в первом браке избравшему ту же фамилию. Но история с мнимым Георгием была свежа. Болезненно смеясь над ней, царь навязал прелестную Сабурову сыну. Иоанн рассчитывал иметь двух фавориток свадебной гонки подле, одну в качестве жены, другую – безотказной снохи. Царевич Иван не смел возражать. Почти постоянно безропотный у отца, с очень редкими, пусть сильными прорывами долго сдерживаемого неповиновения, подчеркивавшим сходство характеров, он вымещал нравственное раздражение на стороне, подалее от сурового папаши. Тогда доставалось и нерадивым слугам, и тем сельским краям, куда вместо отца царевич посылался с объездами. Виновных в неплатежах перед Иваном Иоанновичем травили собаками, раздирали лошадьми, сжигали заживо. Наблюдать казни юному царевичу стало усладой. По младости лет и задору он превзошел отца, действовавшему наскоком, не системой. Держа перед глазами родительские образцы, Иван быстро черствел сердцем, делался невосприимчивым к просьбам и мольбам. Безошибочно заговорили: яблоко от яблони недалече пало.

То и дело ненароком липшие к гибкой крепкой фигуре Марфы Собакиной глаза Годунов твердостью воли отводил, перебрасывал на суженую Марию Скуратову. С Малютой, всесильным временщиком, единение молодых было сговорено-переговорено. Пути назад не существовало. Екатерина Григорьевна Скуратова, отказавшая Василию Шуйскому, сейчас была уговариваема им же выйти за его брата Дмитрия Ивановича. Распространили слух, де угловатый неловкий тяжеловесный Василий не способен к деторождению. Воистину, что весомее девичьего кривляния, царь запретил старшему Шуйскому жениться, не желая продолжения основной линии досадливого рода. Ослушайся Василий, ему грозило пострижение, когда б на свадебный пир не ворвались бы опричники, разлучая жениха с невестой. Картина вопиющая, но вероятная. Иоанн держал тонкий способ борьбы с боярским своеволием: регулировал высшие браки. Не настаивая на праве первой ночи, принадлежности европейских феодалов, он благословлял пары. Без дозволения или молчаливого согласия государя невозможен был ни один значительный союз. Симпатия Годунова отвращалась, а душа прыгала от счастья в ожидании Марии. По милости Божьей Борис ожидал четыре победы. Царь и царевич брали в жены патронируемых им претенденток, обе дочери Малюты выходили одна за Бориса, другая за контролируемого им среднего брата Шуйских. При таком благоприятном раскладе Годунову оставалось молиться за здоровье и долголетие государя и семьи его, за вечную жизнь тестя Малюты, за процветание возглавляемой тем охранки, то есть - опричнины В собор Василия Блаженного, или Покрова, что на Рву, Борис стал относить почти огромную часть своего денежного вознаграждения. Ничего не надо, только бы дело вышло. Тогда будет больше этих крох.

Радовался и Бомелий. Связанный с новым польским послом, он рассчитывал, что отказываясь от невест Запада, избирая себе и сыну в жены дев своей земли, царь дает сигналы поступать, как хотели на Западе: откажется от продвижения к Балтике в пользу войны с крымчаки. После недавнего московского разорения лишь глупец мог воевать на два фронта. Планам Годунова и Бомелия пробовал помешать уязвленный опалой Григорий Грязной, затеявший игру опасную, обреченную. Григорий грозил братьям пойти к царю и вскрыть секрет Марфы. Ужо Борис!

Поразмыслив, Григорий догадался, что разоблачение обманщицы, пожалуй, приведет к ее наказанию, но ничего не даст лично ему, ибо плут Годунов наверняка найдет способ отмазаться. Государь пожурит его, как в случае с Магнусовым письмом, и этим дело ограничится. Григорию следует начерно замазать Бориса в обмане Иоанна, заиметь веские доказательства, уличить Бориса и Марф Собакину очной ставкою, изловчиться показать царю их тайное свидание, дать услышать уловки и расчеты. Григорий принялся следить за Годуновым и Марфой. Те вели себя с осторожностью. Между ними давно все было оговорено. Они довольствовались сдержанными взглядами, в которых являлось достаточное. Когда?
– спрашивали обычно глаза Марфы. Жди – наклоном головы отвечал Годунов, упорно представляя ход дела так, будто не от государя, а от его шеи, какой мечтал быть Борис, зависел окончательный выбор супруги.

Григорий приметил, что Борис частенько заглядывает в лабораторию Бомелия. Он стал тенью обоих. Бомелий – иностранец, уже бывший под подозрением во время опричного заговора. Если доказать, что он соглядатай, удастся свалить и Бориса.

Однажды царь срочно позвал Елисея вместе с его помощником Зенке пользовать вывихнувшего ногу сокольничего. Поспешая, близорукий Бомелий не приметил, что хотя замок и закрылся, дужка его не вошла в паз. Не веря удаче или несчастью, Григорий прокрался в палату, где совершались ужасные для ортодоксального человека опыты. Сизый дымок вился из нескольких колб. Шипел змеевик, перегоняя в медный куб ржавого цвета жидкость. На очаге был оставлен тигель, где плавилась известь или глина. Подобно гейзерам, их поверхность прорывалась тугими землистыми пузырями. Зловонный пар наполнял комнату.

Не обладая твердой целью, Григорий подошел к столу, заваленному листами бумаги, испещренной латинскими словами и арабскими цифрами. Грязной склонился над записями, но, будучи безграмотным, ничего не смог бы разобрать и на языке отечественном. Неловким движением он опрокинул склянку с чернилами. Чертыхнулся, стал вытирать подвернувшейся тряпкой и сделал еще хуже. Размазанное пятно изрядно подмочило угол немецкой веленевой бумаги. Грохнул задетый ногой чан. Григорий наклонился. Подняв крышку нашел там набор из трепещущих разноразмерных сердец: лягушачьих, куриных, собачьих. Под столом лежали еще теплые и бывшие сердец носители: истекавшие кровью слободские куры, лягушки из пруда, обезглавленный труп собаки, заимствованный у какого-то опричника, стяжавшего морду на приседельное украшение.

Григорий поежился, крестясь Ему послышались шаги в проходе, кто-то прошел мимо. Бомелий и Зенке не должны были скоро возвратиться. Григорий все же боялся. Слишком распространилось при доверчивом и быстром на расправу царе подслушивание, подглядывание, оговор, клевета. В чану, где лежали окровавленные сердца, стояли пузатые пузырьки с неведомыми жидкостями. Запах выдавал выжимки из телесных органов, подверженных из-за теплоты суточному распаду и гниению. Куски сильно подтаявшего льда лежали округ. Грязной не поколебался воспользоваться своим пребыванием в кабинете чернокнижника. Поставив чан на стол, выбрав, он схватил часть склянок подле сердец, думая, не любовный напиток ли напиток в них. К чему они, где сердца? Стремясь скрыть посещение Бомелиевой лаборатории, Григорий зарыскал на запыленной завешанной серой паутиной полке, хватая горшки, чтобы слить туда содержание заветных склянок, плошек с растертой массой, мелких кувшинчиков. Григорий колебался: Бомелий был известен как отравитель не менее, чем врач. Не яды ли то? Тем лучше!

Грязной еще походил по лаборатории. Он искал явных подтверждений, что Бомелий иноземный соглядатай, о чем говорили. Какие-то бумаги могли обличить его. Как понять, что в них безграмотному? Лежала бы польская корона… Чу! Трепыхание в сводчатом оконце заставило Григория вздрогнуть. Почтовый белый голубь сел на подоконник и гулял, воркуя. наслаждаясь ли пригревавшим солнышком, зовя ли хозяина. Через приставленный к окну стол с ретортами и кривыми бутылями толстого зеленого стекла Григорий полез схватить птицу. Острый глаз разглядел на ее шее тонкий шнурок с крошечной бумажкой. Птица не далась в руки, отпрыгнула, убралась на край. Потом вовсе улетела. Стол, на который оперся Грязной, накренился на подогнувшейся ножке и рухнул с устрашающим шумом. Банки, склянки, плошки и глиняные посудины скатились на каменный пол. Григорий отпрянул, ударился головой о выступавшую полку и был окачен мукой из разверстого мешка. Кляня чернокнижников, бормоча защитные молитвы, он побежал вон, хрустя сапогами по разбитому стеклу. Оставив многочисленные следы пребывания в логове Бомелия, Григорий Грязной ликовал, что стал обладателем некоего сильнодействующего средства. Он полагал, напитка привораживающего.