Чтение онлайн

Впрочем попытаться стоило. Хотя бы на авось. Вечное “авось” жителей Большой земли. И они попытались.

Когда железный кулак одного из прибывших рыцарей застучал в дверь, Ганс, дрожа и молясь принялся открывать дверь. Но Ганс смог взять себя руки, и когда дверь была распахнута он уже не дрожал, а приветливо улыбался двум рыцарям в полном обмундировании.

– Я ждал вас, ждал, потому что хочу помочь князю! – произнёс Ганс, вытаскивая мешок хлеба из сарая несколькими минутами позже.

Далее он принялся рассказывать про неурожай и про какую то странную плесень, покрывшую ростки хлеба. Про то, что мельник поднял цену за свои услуги, и что знай Ганс об этом – не тащил бы хлеб на мельницу, а потихоньку да помаленьку смолол бы все зерно сам, вручную.

Это был один из тех сотен рассказов и их вариаций, что доводилось выслушивать сборщику податей.

Впрочем, их все можно было свести до нескольких предложений. В этом году было хуже чем в прошлом. А в прошлом хуже чем в позапрошлом. Наверное мы чем-то прогневали царя небесного. Что же это за напасть такая на наши головы, и когда это всё кончится.

– Ничего-ничего, – монотонно, почти механически повторял сборщик податей уже в который раз за сегодняшний день – Все хорошо, я понимаю вас, – и голос его из под стальной маски звучал как заводной. Словно принадлежал черту в табакерке, что их изготавливают игрушечных дел мастера, звуки вибрирующих натянутых пружинок звучали в тембре его голоса – Я обязан проверить все. Но не переживайте, я то знаю, что вы не обманете старого сборщика податей. Да и не буду я ничего выискивать, ревматизм у меня и подагра. Только в одно место загляну и все – если там ничего нет, то и ладно. Это чисто так, для порядку.

Ганс не мог понять, действительно сборщик сочувствует ему, или издевается. Потому как голос сборщика податей не выдавал никаких эмоций. А лица не было видно – оно скрывалось за плотной маской шлема. Даже глаз не было видно через мелкую сетку забрала. Как он к чертям собачьим ориентируется в пространстве и не падает с эдаким ведром на голове?

– А давайте ка мы с вами заглянем под пол в вашем доме, – зазвучал глухой голос из ведра. От этих слов сердце Ганса глухо застучало – Вряд ли там что будет, но есть крестьяне которые любят прятать то, что принадлежит князю и богу. Пусть же мой друг, мой слуга и паж копнёт слегка лопатой, один разок. Он ничего не порушит, это так, для порядка.

Ганс ужаснулся тому, что если даже в таком неудобном шлеме сборщик податей все видит, что же он может увидеть, если снимет его.

Хотя паж не очень то сильно и походил на оруженосца – по обмундированию он был натурально рыцарь, и сам весь был закован в железо с головы до пять. Только забрало – в отличие от хозяина – было поднято, две его половинки торчали вверх. Похоже в шлеме ему было душно.

Из дырки в несколько сантиметров шириной и высотой, были видны глаза да ещё торчали усы. «Молодому пажу» было лет сорок. Он отодвинул Ганса одним движением руки, небрежно так и даже как то нежно и направился внутрь дома.

В руках пажа словно из ниоткуда материализовалась лопата. Хотя, конечно, она не материализовалась, она там была всё время. Просто крестьянин все это время старался не смотреть на незваных гостей – вот и вся магия.

Слуга тем временем вошёл в дом – не большой, но и не конура. Походил туда-сюда, пока, наконец, не остановился в тот момент, когда сборщик легонько кивнул ему с порога.

Слуга сдвинул с места ковровую дорожку, сшитую из красных, белых, чёрных, и ещё бог знает каких поперечных полосок. Вонзил лопату в земляной, утрамбованный пол.

Но копнул не разок, и не два – как сказал до этого сборщик – а столько, сколько потребовалось чтобы ощутить, как лопата воткнулась во что-то. Это были залежи свёклы, переложенные листьями.

Отец семейства – Ганс – не побледнел, он уже и без того был бледный. Только опустил молча и обречённо подбородок на грудь. Когда Ганс отважился посмотреть на гостей, то ему показалось, что сборщик податей раздался до ширины дверного проёма и закрыл собою белый свет.

Помощник сборщика работал молча, медленно расширял яму, пока на лопате не оказалась оранжевая крупа. Она вполне годилось для фуража, и её было вдоволь. Куда больше чем один мешок.

– Ой, а вы наверное забыли про это хлебушек. О, да тут же ещё и картошечка, и свёкла. Как же обрадуется боженька, что вы такое щедрое пожертвование сделали во славу князя.

Сборщик податей произносил эти слова все с той же безразличной холодностью, как машина. Но он остановился – что-то отвлекло его.

– Каки славные у вас детишки, – бросил он двум пухленьким личикам со взъерошенными волосами, которые торчали из за занавески на печи и смотрели с открытыми ртами на невиданное чудо – людей в железной одежде!

Впрочем на этом красноречие сборщика закончилось. Он обернулся в дверном проёме и удалился. Сев на коня, и взяв уздцы в руки, сборщик податей застыл как статуя, и в таком положении ждал, пока его подручные вынесут содержимое погреба и погрузят все на телегу.

Когда дело было сделано, уже порядком обрюзгший обоз с фуражом и кое-какими продуктами медленно пополз в сторону леса. Отряду нужно было успеть разбить лагерь, так как дело шло к ночи.

А там за лесом их ждала последняя деревня, до которой было несколько дней пути.

4

Только сборщики подати скрылись из виду, как Ева, жена Ганса, запричитала – чем же я буду кормить теперь моих деток. Как теперь жить то? Дальше – пуще, Ева начала лупить детей – я же говорила вам не показываться ни в каком случае на глаза, сидеть на печи и нос не сунуть.

Потому что должен приехать сатана-диявол, теперь то он их заберёт, непременно заберёт и утащит в лес.

Но быстро смягчилось сердце Евы и она расплакалась. Обняла детей – которые от её криков тоже принялись плакать — и так сидела с ними, опёршись спиной о печь, и пачкаясь о белую глину, пока все трое не успокоились.

А Ганс стоял и смотрел то на разрытый пол, то на свою семью.

И сердце его рвалось на части. Жалость склизким комком подступала к его горлу, когда он смотрел на жену и детей. Затем он переводил взгляд на оставшиеся запасы, и наваждение спадало – собиратели податей вытащили едва ли половину, а то может и третью часть.

И так стоял он и думал озадаченный происходящим, а на улице уже занималась первая вечерняя звезда, или как ещё её называют на древнем, почти мёртвом языке книжников и магов – люцифер.