Чтение онлайн

Впрочем, красивые слова Сталина не подкреплялись действиями. В тот же день немцы, обеспокоенные затруднительным положением итальянской кампании в Греции, а также враждебным отношением нового правительства в Белграде, начали вторжение в Югославию и Грецию. Уже через две недели Белград потребовал мира. Британские войска, сражающиеся в Греции, продержались немного дольше, однако уже к началу мая они покинули материковую часть страны, оставив ее в немецкой оккупации. Югославия не получила от СССР ни значительной поддержки, ни материальной помощи. Возможно, если бы Югославия продержалась чуть дольше, помощь со стороны Советского Союза поступила бы, однако Сталин, столкнувшись с еще одной молниеносной победой Германии, решил не вступать в конфликт с Гитлером из-за Югославии. Вообще, с падением Югославии Сталин, похоже, решил, что отныне наилучшим способом справиться с Гитлером будет политика умиротворения10.

До начала Второй мировой войны Сталин нередко критиковал англо-французскую политику умиротворения, мотивируя это тем, что уступки Гитлеру лишь разжигают его аппетит в плане территориальных приобретений. За три месяца до 22 июня 1941 г. он решил оставить в стороне эти соображения и постараться отвратить Гитлера от начала войны несколькими щедрыми жестами дружбы, рассчитанными на то, чтобы продемонстрировать мирные намерения в отношении Германии.

Первым из этих жестов стало подписание 13 апреля пакта о нейтралитете с Японией. Так как Япония была одним из партнеров Германии по тройственному пакту, подписание советско-японского договора должно было ясно показать Гитлеру, что Сталин все еще заинтересован в переговорах и заключении сделок с Германией и ее союзниками. Более того, в советской прессе пакт о нейтралитете был представлен как логическое следствие сделанных Советскому Союзу до этого предложений присоединиться к пакту трех держав11. Конечно, договор с Японией также должен был защитить дальневосточный фланг СССР в случае войны с Германией. Однако Сталин не так уж верил в то, что Япония в таких обстоятельствах будет сохранять нейтралитет. Политический символизм пакта имел даже большее значение, чем его стратегическая важность. Сталин сам четко дал понять это Берлину, публично продемонстрировав свое расположение к Германии 13 апреля, когда провожал на поезд уезжавшего из Москвы министра иностранных дел Японии Мацуоку. Попрощавшись с Мацуокой на вокзале, Сталин отыскал Шуленбурга, демонстративно обнял его и сказал: «Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь все для этого сделать!» Затем он повернулся к немецкому военному атташе Кребсу и сказал ему: «Мы останемся друзьями с Вами в любом случае»12.

7 мая в советской прессе было объявлено, что Сталин назначен председателем Совета народных комиссаров, то есть стал главой правительства, одновременно сохранив за собой пост генерального секретаря советской коммунистической партии. Молотов продолжал выполнять две функции одновременно: с 1930 г. он занимал пост премьер-министра Советского Союза, а в мае 1939 г. был назначен народным комиссаром иностранных дел и стал заместителем Сталина. Согласно соответствующему решению Политбюро от 4 мая, причиной назначения Сталина была необходимость достичь лучшей согласованности действий партии и государственных органов в непростой международной обстановке, которая требовала значительной мобилизации оборонительной способности страны13.

Москва длительное время культивировала образ Сталина как миротворца и посредника, и, конечно, Шуленбург телеграфировал в Берлин, что он «уверен, что Сталин использует свою новую должность для того, чтобы лично принимать участие в поддержании и развитии добрых отношений между Советами и Германией»14. За назначением Сталина главой правительства последовал еще ряд шагов в направлении умиротворения. 8 мая советское новостное агентство ТАСС опровергло слухи о том, что к советской границе стягиваются войска. На следующий день Советы отказались от дипломатического признания эмигрантских правительств оккупированных Германией Бельгии, Норвегии и Югославии. 12 мая Советский Союз признал антибританский режим в Ираке. 24 мая Шуленбург сообщил в Берлин, что политика Сталина «направлена прежде всего на то, чтобы избежать конфликта с Германией», и это доказывает «позиция, занятая советским правительством в последние недели, тон советской прессы… и выполнение заключенных с Германией экономических договоров»15. В начале июня Германия захватила Крит, после чего СССР быстро отказался от признания суверенитета Греции. Апогеем кампании Сталина по умиротворению стало обнародованное 13 июня 1941 г. сообщение ТАСС, в котором опровергались слухи о конфликте и надвигающейся войне между Советским Союзом и Германией. СССР, сообщало ТАСС, как и Германия, соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, и все сообщения об обратном – ложь и провокация. В сообщении отрицалась информация о новых притязаниях Германии на территории СССР, однако не исключалась возможность переговоров в случае, если подобные притязания возникнут16. В остававшиеся до начала войны мирные дни советское правительство сделало еще ряд намеков Германии на то, что оно открыто для переговоров.

Возможно ли, что Сталин, известный циник и реалист, всерьез верил, что такие шаги заставят Гитлера изменить свои планы? То, о чем Сталин думал и на что рассчитывал в дни и недели перед нападением Германии на Советский Союз, остается тайной, но, похоже, он и в самом деле верил, что Гитлер не собирался начинать войну летом 1941 г. и что дипломатические меры помогут сохранить мир – по крайней мере, на ближайшее время.

Прежде всего, заключение советско-японского пакта о нейтралитете могло, по мнению Сталина, быть истолковано двояко. Москва и Токио уже полтора года вели переговоры о подписании советско-японского эквивалента советско-германского пакта о ненападении – договора, который бы позволил разрешить споры о границах, праве рыболовства и уступках Японии по вопросу нефтяных месторождений на Северном Сахалине. Окончательный раунд переговоров состоялся в рамках поездки Мацуоки по странам Европы в марте-апреле 1941 г. Мацуока приехал в Москву в марте, а потом еще раз в апреле, сразу после поездки в Берлин и беседы с Гитлером. Мацуока не знал, что Гитлер собирается начать войну против России, и в разговоре со Сталиным 12 апреля ни слова не сказал о том, что в советско-германских отношениях намечается разлад17. По-видимому, Сталин рассудил, что если бы Гитлер планировал начать войну, он бы наверняка постарался отговорить своего японского союзника от заключения договора с Советским Союзом. Готовность Японии подписать пакт о нейтралитете для него была хорошим знаком не только со стороны Токио, но и со стороны Берлина. Напряженность ситуации после событий в Югославии Сталин воспринял как возможность показать Гитлеру, что у него мирные намерения: он отказался от давних претензий Советского Союза на Северный Сахалин и согласился подписать пакт о нейтралитете.

Далее, свою роль сыграл Шуленбург, убежденный сторонник раппальской политики, искренне веривший в необходимость ориентировать внешнюю политику Германии на восток и на альянс с Россией. В докладах, которые он подавал в Берлин, советско-германские отношения нередко были представлены в более положительном свете. В середине апреля 1941 г. он вернулся в Германию для совещания с Гитлером. Встретившись с Шуленбургом 28 апреля, фюрер посетовал на то, как повело себя советское руководство во время кризиса в Югославии. Шуленбург попытался защитить действия Советского Союза и убедить Гитлера, «что Сталин готов пойти на еще большие уступки»18. Однако встреча закончилась на неопределенной ноте, и Шуленбург в начале мая вернулся в Москву с дурным предчувствием по поводу советско-германских отношений. В ходе неоднократных встреч с Деканозовым, советским послом в Германии, который в это время приехал в отпуск из Берлина, Шуленбург попытался подтолкнуть советскую сторону выступить с дипломатической инициативой по ослаблению напряженности в советско-германских отношениях. На первой же встрече, 5 мая, Шуленбург достаточно подробно рассказал Деканозову о его разговоре с Гитлером и особо подчеркнул, как фюрер был обеспокоен эпизодом с заключением советско-югославского договора. Впрочем, еще большую обеспокоенность Шуленбург выразил по поводу слухов о том, что между Россией и Германией скоро начнется война: он сказал, что нужно сделать что-нибудь, чтобы опровергнуть эти слухи. Деканозов спросил, что можно сделать, но Шуленбург лишь повторял, что им обоим нужно об этом подумать и встретиться для дальнейшего обсуждения. Во время второй встречи, 9 мая, Шуленбург предложил, чтобы Сталин направил письмо Гитлеру и руководителям других стран «Оси» Рим – Берлин – Токио с заявлением о мирных намерениях Советского Союза. Со своей стороны, Деканозов предложил написать совместное коммюнике СССР и Германии. Шуленбург согласился, сказав, что это тоже было бы хорошей идеей, но предпринимать что-то нужно как можно быстрее. Во время третьей и последней встречи 12 мая Деканозов сообщил, что Сталин согласен подписать совместное коммюнике и в личной переписке обсудить с Гитлером слухи о войне, но тексты этих сообщений Шуленбург должен обговорить с Молотовым. И в этот момент Шуленбург отказался от собственной инициативы, заявив, что у него нет полномочий вести такие переговоры19. В тот же вечер Деканозов встретился со Сталиным и провел у него около часа – вероятно, он докладывал о разговоре с Шуленбургом20.

Инициатива Шуленбурга исходила лично от него, но он был послом Германии и только что вернулся в Москву из Берлина, где встречался с Гитлером. Вполне понятно, что Сталин воспринял его общение с Деканозовым как неофициальную попытку прозондировать почву. Такое понимание соответствовало все более явственному представлению Москвы о том, что в правящих кругах Германии произошло разделение на сторонников войны с Советским Союзом и на тех, кто выступал за дальнейшее сотрудничество с ним. В этом свете действия Шуленбурга можно было интерпретировать как проявление деятельности сторонников мира в Берлине. «Теория раскола», как назвал ее Габриэль Городецкий, в той или иной форме циркулировала в Москве с тех пор, когда Гитлер пришел к власти. Эта теория отражала реальное существование в Германии большого числа сторонников раппальских отношений, но в основе ее лежала марксистская догма о разделении немецкого капитализма на экономические группировки, выступающие за территориальную экспансию на восток, и группировки, предпочитающие торговые отношения с Советским Союзом. Уверенность Москвы в том, что Берлин разделился на «голубей» и «ястребов», подкреплялась многими донесениями советской разведки – в том числе донесением двойного агента гестапо, внедрившегося в одну из советских шпионских организаций в Германии21.

Еще одним событием, которое, казалось, подтверждало теорию раскола, стал неожиданный перелет заместителя Гитлера, Рудольфа Гесса, в Великобританию 10 мая 1941 г. Гесс прилетел в Великобританию с целью договориться о заключении мирного договора между Великобританией и Германией. В Москве одной из трактовок этого события была следующая: Гесс намерен заключить мирный договор, который подготовил бы почву для объединения Англии и Германии против большевистской России. Была и более оптимистическая версия: измена Гесса была еще одним доказательством раскола между теми, кто хотел войны с Россией, и теми, кто считал главным врагом Германии Великобританию. Измена Гесса определила отношение Сталина ко многочисленным донесениям разведки, в которых говорилось о готовящемся наступлении немцев. Были ли эти донесения точными или это были лишь слухи, распространяемые теми, кто хотел ускорить начало советско-германской войны? Подозрения Сталина были не совсем беспочвенными. Великобритания действительно использовала измену Гесса, чтобы посеять раздор в советско-германских отношениях, распространив слухи о том, что он прибыл с официальной миссией – для заключения англо-германского альянса против России22. Ужасный парадокс заключался в том, что когда британское правительство убедилось в том, что Германия действительно собирается напасть на Россию, и попыталось предупредить Сталина об опасности, ему не поверили. Во время встреч с Майским 2, 10, 13 и 16 июня представители Великобритании предоставили ему информацию с точной ссылкой на источник о передвижениях немецких войск у советской границы23. Майский, как и положено, передал эту информацию в Москву, но известие не произвело никакого эффекта.

В этой ситуации неопределенности Сталин мог судить об истинных намерениях Гитлера, лишь опираясь на собственные умозаключения: для Германии не было смысла выступать против России, не закончив войну с Великобританией. Зачем вести войну на два фронта, если Советский Союз явно не представляет Германии никакой угрозы? В мае 1941 г.

Сталин сказал в обращении к кадетам-выпускникам академий Красной Армии, что Германия победила Францию в 1870 г. потому, что она сражалась только на одном фронте, и проиграла в Первой мировой войне, потому что была вынуждена воевать на два фронта. Эти рассуждения подкреплялись и некоторыми из представленных Сталину донесений разведки. Например, 20 марта 1941 г. генерал Филипп Голиков, глава советской военной разведки, представил краткую сводку донесений о вероятном времени начала военных действий Германии против СССР. Голиков делал вывод, что наиболее вероятным является «момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки»24. Впрочем, в последующих донесениях Голикова Сталину информация о концентрации немецких (и румынских) вооруженных сил у советской границы была представлена более сбалансированно25. Так, 5 мая Голиков доложил, что число немецких дивизий, сконцентрированных у границы Советского Союза, за последние два месяца увеличилось с 70 до 107, в том числе количество танковых дивизий увеличилось от 6 до 12. Далее Голиков отмечал, что численность румынских и венгерских войск в общей сложности составляла около 130 дивизий и что после окончания войны с Югославией к советской границе, вероятно, будет стянуто еще больше германских вооруженных сил26.

Еще одним источником постоянных предупреждений о приготовлениях Германии к войне с СССР были два шпиона высокого ранга. «Старшина» работал в штаб-квартире люфтваффе, а «Корсиканец» – в министерстве экономики Германии. В общей сложности они предоставили в Москву несколько десятков рапортов с доказательствами того, что Германия готовится к нападению27. По поводу рапорта от 17 июня 1941 г., основанного на информации, предоставленной этими двумя агентами, Сталин написал главе советской разведки В.Н. Меркулову: «Может, послать ваш “источник” из штаба германской авиации к е…й матери. Это не источник, а дезинформатор»28. В то же время, Сталин никак не прокомментировал информацию от «Корсиканца», которая не менее недвусмысленно свидетельствовала о готовящемся вторжении Германии. Как утверждает Габриэль Городецкий, столь гневная реакция Сталина свидетельствовала о том, что он был взволнован донесениями о готовящемся нападении Германии и опасался, что все это может оказаться правдой29.