Чтение онлайн

Большой сибирский кот по кличке Троха, дымчаточерный, с белой грудью, расхаживал возле русской печи, отбрасывая загадочные струящиеся композиции теней. Они заполняли собой все стены кухни и нередко отражались в зеркале, что позволяло им заселять полосками и рябью потолок. Именно тогда я научился создавать из переплетения рук и пальцев самые различные комбинации в виде голов и тел фантастических зверьков и уродливых человечков. Этот теневой театр на белой стене мы нередко создавали вместе с братом Владимиром и сестрой Аннушкой, что очень веселило и развлекало жильцов дома.

Еще живописнее было зажигание второй лампы с переносом ее в большую комнату – залу. Там она устанавливалась на комоде в специальной подставке. Я долго не мог найти в себе смелость зайти в залу в полной темноте, до того как зажигалась лампа. Мне казалось, и об этом встревоженно нашептывал внутренний голос, там по углам прячутся и подмигивают чьи-то абсолютно черные глазницы, как провалы в неведомую жуть.

Лишь только когда впервые, преодолев себя, я зашел во тьму этой комнаты и пробыл там минут пять, мне довелось понять, что легкий сумеречный свет из окон и отблески в зеркале создают свой многогранный, волнующий мир без всякой жути и нежити. Это меня вначале разочаровало, но потом я обнаружил и немало интересного. Именно в темноте можно было совершенно отчетливо услышать нечто похожее на таинственные голоса. Когда я привык и даже полюбил входить в темную комнату, некто слышимый мною внутри был в полном восторге, он торжествовал, как бы забыв, что еще недавно сам предостерегал меня и нагонял страхи при столкновениях с темнотой.

Тогда же вместе со мной в залу привык заходить кот Троха, неслышно ступая, тревожа и одновременно успокаивая своими прикосновениями к моим ногам мягким боком и гордо задранным хвостом. Вначале мы называли его полным именем Трофим, а потом привыкли к сокращению – Троха. Это, конечно же, была особая персона, вписанная в нашу семейную историю. Неслучайно, когда шла перепись населения, зашедшие к нам переписчики предложили в шутку записать кота Трофимом, под нашей фамилией. Он лежал, вальяжно растянувшись, свесив хвост, заняв собой всю длинную скамейку, и как-то по-особенному мудро жмурился, посверкивая зрачками зеленых глаз.

Очень трудно найти пути покровительства, если ты самый младший в многодетной семье. С одной стороны, это меня подталкивало к общению с домашними животными, а с другой, как вы увидите далее, я проявлял инициативу, чтобы быстрее войти в мир взрослых людей, пытаясь развить свое мышление до их уровня в нашей семейной «стае».

В своих детских контактах с людьми я учился формализовать их психологические портреты, но делал это неосознанно и неумело. Постепенно, взрослея, я стал чувствовать, что немалую роль в совершенствовании моих психологических оценок играет ВГ. Иногда случалось, что, глядя в зеркало, я не узнавал того, кто там отражался, хотя даже детская незрелая логика утверждала, что это должен быть я. Постепенно я научился узнавать свое собственное отражение, но детально описать его было трудно, поскольку у меня тогда не было устойчивых оборотов для словесного «рисования» лиц. Внутренний голос вел себя гораздо более самоуверенно и временами помогал составить словесную зарисовку того, кого я рассматривал в зеркале: «Овальное лицо, склонное гримасничать, светлые волосы с торчащими вихрами, зеленые глаза, темные брови, асимметричная улыбка и ямочки на щеках».

А сам я, рассматривая себя в зеркало, удивлялся странностям природы, не позволяющей делать выбор. Она дает человеку определенную внешность, которая иногда как приговор – обжалованию не подлежит. В моих наблюдениях над людьми, животными и самим собой не было чего-то эгоистичного или тем более самовлюбленного. Мне просто было очень любопытно. Наверное, мышление ребенка жаждет информации о себе и мире, как голодный – чего-нибудь съедобного.

Моя память с детства легко все впитывала и при этом была достаточно твердой, устойчивой во времени, что не раз выручало меня в разных ситуациях. Хотя я запоминал почти с первого раза даже очень длинные стихотворения, рассказы и сказки, но все же доминировала способность запечатлевать рисунки и цифры, как будто они врезались каким-то алмазным резцом в гранитную плиту, которая и была памятью.

Мне нравилось наполнять себя всем, что попадало в уши из рассказов, звучавших по радио в исполнении артистов. Кроме того, запоминались яркие сюжеты и образы, тайно являвшиеся из книг, которые читал нам вслух отец, а иногда – старшая сестра Аня. Поскольку сестрица выбрала себе профессию учителя, мы с братом исподволь стали ее подопытными учениками, с которыми она могла часами возиться, проверяя свои учительские способности. Она была намного старше нас, и, казалось, мы служили для нее некоторым подобием живых кукол, не требующих много ухода, но ставших удобным пластичным материалом. Видимо, у нее возникала иллюзия, будто из нас можно вылепить все, что вздумается. Конечно, это было и правдой, и заблуждением в одном пакете.

Иногда детей с ранним развитием в прессе и литературе называют вундеркиндами или феноменами, но тогда, в моем раннем детстве, все это не обсуждалось в прессе и не муссировалось по радио, а телевидение тогда еще не было широко распространено. Мой старший брат родился ровно на два года раньше и почти всегда выступал моим конкурентом и соперником в делах, играх и борьбе за внимание взрослых.

Благодаря терпеливости и энтузиазму сестры я легко и весело выучил наизусть несколько длиннейших сказок и стихов, даже несмотря на то, что сама сестра, как казалось, моих успехов не замечала. Мне было интересно с ней, многие вещи в ее присутствии преображались, а я всегда мог обратиться за комментариями.

Так, например, она нередко брала меня с собой синими зимними вечерами за водой, и я попадал в яркий и фантастичный мир за воротами дома, освещенный светом окон, уличных фонарей и небесных тел. Сестра шла, перекинув через плечо пружинистое коромысло с двумя ведрами, а я нес раскрашенное детское ведерко. Мы выходили из нашего двора, держа путь на водокачку, которую все называли колонкой, ступая по скрипучему снегу, окруженные сумрачной почти уже ночью. В это время заснеженным миром правила луна, которая следовала за нами, плывя над горизонтом, над заборами и домами, сопровождая наш поход своим сиянием, ни на шаг не отставая, как преданная овчарка, живущая своей неугасимой жизнью.

Я спрашивал сестру, почему луна нас сопровождает, откликаясь при каждом шаге и любом, даже мелком движении. Сестра отвечала, что таково устройство мироздания. Слово это меня завораживало и казалось чем-то грандиозным, магическим – мира здание!

Скорее всего, я вовсе не был вундеркиндом, просто погоня за старшим братом приводила меня к незаметному преодолению рубежей и ускорению развития. Так, я научился рано читать и считать, причем без всякой зубрежки алфавита, без занудности складывания слогов и счетных палочек. Это случилось за короткий срок и стало для меня таким же естественным, как дышать или двигаться, только еще легче. Мне стукнуло четыре года, когда сестра принесла букварь и сказала старшему брату, что будет готовить его к школе: покажет, что такое алфавит, немного поучит его по начальной школьной программе. Так и случилось, но для меня они стали «компанией зазнаек», обособленных какой-то нарочитой важностью. Они всегда отгоняли меня в сторону без видимых причин, приговаривая:

– Артем, ты еще маленький, ничего не поймешь, только помешаешь.

Однако их взрослое высокомерие только усиливало у меня зависть и укрепляло дух противоречия, выразителем которого, как правило, являлся мой внутренний ментор, умеющий саркастически высказаться по поводу критики, направленной в мой адрес.

Все недели и месяцы их занятий с братом я крутился вокруг и, чтобы не прогоняли, научился сдерживаться, не влезать в их разговоры, но задания, которые Аннушка давала брату, я впитывал и готов был выполнить как можно точнее. Конечно, тут немалую роль играла и элементарная детская зависть. Как мне хотелось быть на месте старшего брата и держать в руках эту красивую книжку с яркими картинками!

Больше всего меня удивляло то, что их занятия были совсем простыми и понятными, а книгу мне не разрешали даже трогать. Когда я попытался взять букварь, сестра строго сказала, что у меня грязные руки и еще она не хочет, чтобы я играл этой книгой, потому что непременно ее порву или испорчу.

– Вот вырастешь, как Владимир, и тоже будешь заниматься по букварю, – пообещала Аннушка.

Обращение к нам с братом полным именем сестрам исподволь было привито матерью, а ей, видимо, такое обращение было внушено еще в период ее детства, прошедшего в доме деда, ставшего настоятелем крупной сельской церкви в пригороде задолго до революции.