Чтение онлайн

Только двум страстям «все возрасты покорны» – зависти к богатым и, в меньшей мере, зависти к талантливым. В обоих случаях показатели заметно выросли во всех возрастных группах. «Удачливым» больше всего завидуют, когда делают карьеру, «занявшим высокий статус» – когда ее теряют. «Сильным» и «свободным» завидуют довольно редко, заметных перемен здесь не видно. Примечательно, что зарубежные вояжи все реже служат предметом зависти, превращаясь в более или менее привычное дело. Регулярно задаваемый (в исследованиях типа «Экспресс», ныне «Курьер») вопрос о целях семьи практически дает своего рода измерения действующей зависти по отношению к более благополучным.

Таблица 5.

«Какие цели Вы, члены Вашей семьи ставите перед собой?»

(N=1600 человек, % от числа опрошенных)

Заметим, что динамика ответов вполне понятна в свете развития социально-экономической ситуации и не содержит никаких резких перепадов.

Чувство (социальная установка, настроенность) зависти – один из самых сильных факторов человеческой деятельности в современном массовом обществе [55] . Оно может быть как движущей силой, если «завистник» стремится освоить и превзойти достижения других, так и силой деструктивной, если усилия направлены на то, чтобы разрушить такие достижения (эгалитаризм XIX–XX веков). В некоторых – хорошо известных из отечественной истории – ситуациях зависть к чужим достижениям в сочетании с представлениями о невозможности приблизиться к их уровню стимулирует в массовом сознании новые барьеры (по известной формуле «зелен виноград»).

Сопоставление ряда полученных в нашем исследовании данных позволяет, как представляется, подойти к пониманию социальных функций чувства зависти в сегодняшнем российском обществе. Ограничусь только самым распространенным его вектором – зависти к богатым.

По данным опроса 2003 года, 25 % опрошенных полностью согласны, а еще 39 % скорее согласны с тем, что «мы привыкли довольствоваться самым малым и не гнаться за успехом и богатством». Но при этом из разделяющих такое мнение 70–71 % признают, что окружающие их люди завидуют богатым. А из числа несогласных с приведенным суждением отмечают такое чувство у окружающих 69 % и 64 %, т. е. почти столько же. Перед нами как будто причудливое сочетание стереотипа демонстративной «национальной скромности» с реальной, повсеместной, действующей завистью – некий вариант массового двоемыслия. Последнее предположение, правда, требует своего объяснения; кроме того, вряд ли можно говорить о сознательном массовом лицемерии. Скорее всего, дело в том, какие функции исполняет зависть как социальная установка в конкретных общественных условиях.

Возьмем динамику отношений к миллионерам по данным разновременных исследований по программе «Советский человек».

Таблица 6.

«Как Вы относитесь к тому, что у нас в стране появились люди, легально получающие миллионы?»

(% от числа опрошенных)

Если теперь сравнить данные двух последних столбцов таблицы 6 (в 1989 году вопрос не задавался) с распределением представлений о зависти, получим, что в 1999 году из числа отметивших зависть к богатым первые две позиции этой таблицы разделяют 13 % и 36 %, а в 2003-м – 17 % и 31 %, – т. е. в обоих случаях не заметно никаких отличий от средних показателей по всей выборке.

Обратимся к более «практическим» показателям – типам адаптивного поведения («что Вы делаете, чтобы сделать лучше свою жизнь…?»). «Не могут» приспособиться 17 % из всех опрошенных в 2003 году, из отмечающих зависть к богатым – тоже 17 %, живут как раньше 34 % (33 %), приходится «вертеться» 32 % (33 %), удается использовать новые возможности го% (11 %). Опять – никаких различий. 63 % от всех опрошенных полагают, что свобода предпринимательства принесла больше пользы стране, 19 % – что больше вреда.

От числа отмечающих зависть к богатым – 65 и 19 %. Ничем не отличаются средние данные о важности появления слоя состоятельных людей (14 % – очень важно, 22 % – довольно важно) от аналогичных данных из числа отмечающих зависть к богатым (14 % и 24 %). Наконец, если рассматривать трудовые предпочтения, то на твердый заработок ориентированы 54 % в целом и 55 % от «завистников», а на то, чтобы много работать и зарабатывать, – 22 и 23 %.

Интерпретировать изложенные данные можно следующим образом. Ссылки на зависть к богатым – не дифференцирующая характеристика определенного сегмента общественного мнения, а просто общая его черта в современных условиях, она не несет практически никакой ценностной или идеологической нагрузки. Поэтому такие ссылки легко совмещаются с самыми различными установками – от «скромной бедности» до энергичного предпринимательства. Несколько ниже мы увидим, что это не единственное общее (или «пустое»?) место в нынешнем общественном мнении.

Человек свободный: отчего?

В рамках данной исследовательской программы вопрос о «свободном человеке» задавался лишь в 1999 и 2003 годах. Чтобы представить динамику мнений более полно, привлечем данные ряда мониторинговых опросов предшествующих лет.

Таблица 7.

«Можете ли Вы сказать, что чувствуете себя свободным человеком?»

(N = 2400 человек, % от числа опрошенных)

Чтобы объяснить столь крутой подъем показателей «свободного человека» в 2003 году, нужно, видимо, более детально представить динамику этого понятия и его значение в общественном мнении.

Таблица 8.

«Можете ли Вы сказать, что чувствуете себя свободным человеком?»

(% от числа опрошенных в каждой возрастной группе)

Заметное увеличение доли считающих себя свободными людьми произошло во всех возрастных группах, особенно среди более молодых. Соответственное снижение доли не разделяющих такой самооценки наблюдается преимущественно среди опрошенных до 40 лет.

Из числа считающих себя свободными людьми в 1999 году 17 %, а в 2003-м – 24 % отмечали, что у них за последние годы окрепло «чувство свободы»; у окружающих такое чувство усматривали в 1999 году 9 %, а в 2003-м – 17 %.

Уровень образования практически не влияет на самоидентификацию свободного человека: из имеющих высшее образование считают себя таковыми в 2003 году 67 %, среднее – 65 %, ниже среднего – 69 %. Но уровень благосостояния явно имеет значение: среди наиболее нуждающихся («едва сводим концы с концами») свободными людьми считают себя 46 %, из тех, кому хватает только на продукты, – 58 %, кому хватает и на одежду – 74 %, кто без труда приобретает и так называемые «товары длительного пользования» (мебель, бытовая техника и т. п.) – 81 %. Аналогичным образом влияет и статус (по 10-балльной шкале, сведенной к трем позициям): в высшей группе 80 % «свободных», в средней – 65 %, в низшей – 47 %. Среди добившихся «всего, что хотели», довольных своей жизнью свободными людьми считают себя 76 %, среди неудачников – 48 %. Складывается впечатление, что самохарактеристика свободного человека выступает как мера жизненного успеха.

Если же рассматривать трудовые предпочтения, оказывается, что из выбирающих вариант небольшого гарантированного заработка таковых 64 %, а среди тех, кто хотел бы много работать и хорошо зарабатывать, – 68 %. Различия не столь велики. Аналогичная картина получается и с распределением ожиданий от власти. Среди ожидающих заботы о гражданах к свободным относят себя 66 %, столько же и среди ожидающих поддержания порядка в обществе, среди ждущих охраны прав и свобод – 69 %. Возникает предположение, что ценностные ориентации не имеют заметного влияния на самоопределение «свободного человека». Попытаемся проверить его по другим данным исследования 2003 года.

Из полагающих себя свободными людьми 61 % (при средней 55 %) положительно оценивают сближение России со странами Запада, 18 % (22 %) – отрицательно. Политические свободы считают «очень» и «довольно» важными 51 % «свободных» (средняя – 45 %) – В этой группе согласны с тем, что было бы лучше, если бы все в стране сохранялось «как до 1985 года» 38 %, не согласны – столько же (средние показатели – 44:35). «Русскими людьми» постоянно чувствуют себя 82 % (средняя – 77 %). Некоторое превышение прогрессивных мнений, очевидно, обусловлено возрастным, т. е. более молодежным, составом группы. 45 % ее представителей считают нынешнее время «своим», только 26 % сожалеют, что «их время» уже ушло (средние показатели – 31 % и 36 %).

Но вот «советскими людьми» из числа «свободных» постоянно чувствуют себя даже чаще, чем в среднем – 38 % (33 %). А идею «Россия для русских» полностью поддерживают среди них 26 % (в среднем – 21 %), в целом одобряют 54 % (средняя – 530 %), отрицательно оценивают 16 % (18 %). Время правления Сталина из числа «свободных» оценивают позитивно 28 %, негативно – 45 % (в среднем 28:45).

Подытоживая приведенные данные и соображения, можно утверждать, что понятие «свободного человека» в сегодняшнем общественном мнении не связано политическими, гражданскими, интеллектуальными свободами. Это прежде всего признак жизненного успеха (наличия ресурсов или надежд для него). Заметный рост числа считающих себя свободными в последнее время связан преимущественно с динамикой оптимистических настроений в обществе, о которой шла речь в начале статьи. Об их истоках и природе еще придется говорить.

Где «счастия ключи»?

Перейдем теперь к самому общему и наиболее, видимо, субъективному показателю состояния общественных настроений. Готовность определить собственное существование или жизнь своей семьи как счастливые обусловлена такими обстоятельствами, как оценки прошлого состояния, надежды на будущее, сравнения с положением и аспирациями других субъектов, критерии успеха и благосостояния, а также возможности различных бедствий и т. д. Значительную роль здесь играют также национальные традиции, психологические ресурсы терпения и оптимизма. В свое время В. Даль относил к словарной статье «счастье» и успех, и удачу, и благополучие. Все эти компоненты представлений о счастье и счастливых людях заметны и в результатах исследований.

Таблица 9.

«Если говорить в целом, Вы счастливы?»

(% от числа опрошенных)

Очевидно резкое увеличение доли считающих себя счастливыми за последние годы; за это время заметно уменьшилось число несчастливых. Рассмотрим более внимательно соответствующие данные по различным возрастным группам (табл. 10).

«Счастливые» настроения более всего возросли среди молодых, но и в старших возрастах самооценки заметно улучшились. Более наглядно представлена динамика индекса (последней колонки табл. 10) на рисунке 2.

Уровень образования оказывает определенное, но не особенно сильное влияние на распределение «счастливых» билетов. Вполне счастливыми считают себя в 2003 году по 19 % имеющих высшее и среднее образование и 16 % – среди малообразованных. «Скорее счастливыми» – соответственно 60 %, 56 % и 50 %, скорее и совершенно «несчастливыми» – 15 %, 18 % и 25 %. Иное дело – уровень благосостояния. Среди самой низшей группы («едва хватает на продукты») всего 42 % счастливых, несчастливых – 48 %, а среди состоятельных («хватает на товары длительного пользования, дачи и пр.») – соответственно 83 % и 12 %. А из тех, кто добился всего, что хотел, счастливыми считают себя 92 % против 3 %, из неудачников – 41 % (не так уж мало!) против 51 %. Главными признаками счастья, как и во времена В. Даля, выступают благополучие и удача (и еще в большей мере – это касается молодежи – надежды на достижение того и другого).

Таблица 10.

«Счастливые» и «несчастливые» в различном возрасте

(% от числа опрошенных в каждой возрастной группе)

Добавим некоторые штрихи к социальному портрету «человека счастливого». Он несомненно больше живет сегодняшним днем, ищет удовлетворения своих запросов в нынешней реальности. Вполне счастливые скорее не согласны с тем, что лучше бы сохранить в стране положение «как до 1985 года» (37 % против 42 %), в то время как у самых несчастливых соотношение мнений обратное (65 % и 22 %). Счастливые чаще (48 % против 42 %) признают, что в последние годы произошли большие изменения, несчастливые чаще (52 %) полагают, что «по сути ничего не изменилось». Среди несчастливых преобладает представление о том, что СМИ были более интересными в советское время (50 %), чем сейчас (20 %), тогда как «счастливые» предпочитают (52 %) СМИ последних лет и только 23 % выше ставят их работу в советский период.

Рисунок 2.

Индекс «счастья»

(разность между числом опрошенных, назвавших себя «счастливыми» и «несчастливыми», %)

Счастливые чаще признают моральную ответственность за происходящее в стране (18 % против 10 %) и за работу своего предприятия. Если бы можно было выбирать, 49 % счастливых и 50 % не относящих себя к ним предпочло бы небольшой гарантированный заработок, – различия не столь велики. Но «много работать и хорошо зарабатывать» в первой группе хотели бы 27 %, во второй – только 9 %. Завидуют те и другие, конечно, прежде всего богатым, притом почти в равной мере – 69 % и 65 %, затем талантливым, и тоже одинаково часто (30 % и 29 %), зато удачливым счастливые завидуют вдвое чаще (40 % против 19 %), – опять выходит на поверхность связь понятий счастья и удачи.

Но вот что кажется труднообъяснимым: к счастливым готовы отнести себя многие из неудачников и даже аутсайдеров позитивных перемен. Если взять обычную шкалу вариантов приспособления (адаптивного поведения), то среди тех, кто «не может приспособиться» к переменам, 54 % считают себя более или менее счастливыми, среди живущих «как раньше» – 750 %> среди тех, которым «приходится вертеться», – тоже 75 %, ну а из числа нашедших «новые возможности» таких все 90 %. К счастливым относят себя 83 % полностью «свободных» и 57 % тех, кто совершенно не считает себя свободными. Или, скажем, 92 % называющих себя «удачливыми» и 32 % «неудачников».

Как у бессмертного Козьмы Пруткова: «Если хочешь быть счастливым, будь им»? Распространенность желания видеть себя счастливым требует объяснений уже за пределами понятий удачи и благополучия. Одно из них – в массовом воображении за желанное счастье охотно принимаются отдельные признаки такого состояния или сопутствующие ему феномены, например, отсутствие крупных несчастий, бед, конфликтов, появление оптимистических надежд и, разумеется, реальные или преувеличенные сдвиги в положении страны и материальном положении граждан. В динамике социальных надежд сказывается механизм, подобный тому, который в экономике называют мультипликатором: относительно небольшие сдвиги в реальном положении (как к лучшему, так и к худшему) вызывают значительно более заметные изменения масштабов соответствующих ожиданий. В числе прочего, это связано и с масштабами самих ожиданий, запросов (в контексте данной статьи – критериев счастливых и несчастливых самооценок).

Можно отметить, что общественный оптимизм последнего времени практически во всех возрастных группах носит некоторый «ювенильный», порой даже инфантильный оттенок, поскольку обусловлен завышенными надеждами, в частности – на «отеческую» власть и ее высшего носителя.

Парадокс агрессивности

Как уже отмечалось, существование чувств озлобленности, агрессивности в 2003 году отмечают реже, чем четырьмя годами ранее, и еще реже респонденты признаются в их наличии у себя. Сейчас агрессивности чаще всего сопутствуют усталость, отчаяние, а также зависть (как «у других», так и «у себя»). Чаще всего (25 %) отмечают агрессивность «у других» 50-летние, реже всего – самые молодые, до 20 лет (9 %).

Но если рассмотреть реакции носителей различных общественных настроений на одну актуальную и острую проблему – отношение к приезжим «с Юга», получим картину несколько неожиданную и довольно однообразную. Наиболее распространенными оказываются в среднем подмеченные «у других» чувства раздражения (25 %) и неприязни (27 %) к мигрантам, реже упоминается страх (6 %); почти половина (44 %) никаких особых чувств не испытывает. Примечательно, пожалуй, что в этом пункте практически почти незаметны отличия в оценках чужих и собственных настроений («свои» чувства в тех же терминах описывают 23 %, 28 %, 4 % и 43 % соответственно). Признающие, что у них окрепли собственные чувства ожесточения, агрессивности, чаще других отмечают раздражение (38 %) и неприязнь (36 %) к чужакам. Примечательно другое: носители иных настроений в данном случае не слишком отличаются в описании своих эмоциональных установок. Скажем, из тех, кто отмечает у себя усталость, безразличие, о раздражении и неприязни говорят 31 % и 30 %, из отчаявшихся – 31 % и 35 %, из обиженных – 32 % и 31 %, из одиноких – 34 % и 27 %. Ненамного лучше и чувства тех, кто собственные переживания описывает скорее позитивно: так, из носителей «надежды» раздражение и неприязнь к приезжим испытывают 23 % и 28 %, «чувства собственного достоинства» – 23 и 29 %, «свободы» – 25 и 26 %, «уверенности» – 22 и 23 %. Короче говоря, если не две трети, то более половины или почти половина выражают свои переживания в связи с массовой миграцией «чужих» в резко негативных терминах, – но не связывают такие установки с ожесточением, агрессивностью. Объяснить последнее можно, видимо, массовым характером и привычностью враждебных (как известно, действующих и на официальных уровнях) установок в отношении «чужих». Кроме того, в общественном мнении такие реакции, скорее всего, расцениваются как защитные по отношению к «коренному» большинству населения.

Примерно такую же расстановку акцентов можно отметить и в отношениях к носителям нетрадиционных или отклоняющихся типов поведения [56] . Склонные выносить самые суровые «приговоры» девиантам не усматривают у себя агрессивности. Так, из высказавшихся за «ликвидацию» проституток отметили у себя рост агрессивности лишь 5 %, надежды – 37 %; из предложивших аналогичную кару гомосексуалистам признали рост агрессивных чувств 6 %, надежды – 34 %; из готовых уничтожать сектантов – соответственно 7 % и 35 %.

Чего боимся

Сравнительные данные по трем последним волнам исследования (в 1989 году вопрос о страхах не ставился) позволяют видеть снижение общего уровня тревожности как по сравнению с посткризисным 1999 годом, так и с 1994-м (табл. и).

В тревожном 1999-м опрошенные в среднем чаще высказывали опасения в отношении безработицы и возврата к массовому террору, но также – очевидно, под влиянием общей атмосферы – в отношении вечных проблем болезней, смерти. А в оптимистически успокоенном 2003-м заметно реже стал упоминаться страх не только перед социальными бедствиями (безработица, война, насилие, криминал, произвол власти), но и перед несчастьями естественного порядка – стихийными бедствиями, болезнями. Налицо еще одно подтверждение методологически значимого феномена: наличие или отсутствие определенной эмоционально отмеченной оценки – это отнюдь не непосредственная реакция на конкретный раздражающий фактор, но скорее рамка восприятия подобных факторов.

Таблица 11.

«Боитесь ли Вы и в какой мере…»

(средняя оценка по пятибалльной шкале)

Дополнение: взгляд «со стороны»

Все рассмотренные выше показатели общественных настроений были получены в результате оценки респондентами собственных эмоционально окрашенных установок. При иной постановке вопросов, когда респондентам предложено было оценить как бы со стороны (квазиэкспертным методом) динамику настроений в стране, «у других», результаты оказываются существенно иными.

Таблица 12.

«За последние четыре года в России стало больше или меньше…»

(Январь 2004 года, N=1600 человек, % от числа опрошенных)

Таким образом, при взгляде «со стороны» респондентам представляется, что в стране стало меньше радости (41:47), уверенности (42:48), порядка (32:58), но больше таких явлений, как свобода (52:33) и страх (56:31).

«Больше радости» и «больше уверенности» усмотрели только в среде молодежи до 30 лет. Лишь самым юным, до 20 лет, кажется, что в стране стало больше порядка и меньше страха. Единственная позиция в списке, относительно которой во всех возрастах однородное распределение мнений, – стало «больше свободы» (в самой младшей группе так считают 62 % против 19 %, в самой старшей – 49 % против 33 %).

По опыту многих исследований за ряд лет известно, что собственное положение, как и собственные настроения, опрошенные обычно оценивают заметно лучше, чем соответствующие показатели у других, в своем городе, районе, в стране. Точнее говоря, при оценке собственной и «чужой» ситуации у человека действуют различные рамки восприятия (в социологической терминологии – рамки соотнесения или координат, frames of reference). «Чужое» хуже не только потому, что «дальше» от непосредственно личной проблемной ситуации, но также и потому, что видится через иную «оптику» (в значительной мере через инструменты массовой информации). Эти часто используемые соображения пригодны для объяснения ряда отмеченных выше феноменов – того, что при росте массового «собственного» оптимизма преобладает мнение о том, что радости в стране стало меньше, а страха – больше. Не требует особых пояснений ситуация, когда те, кто чаще отмечают рост радости, чаще видят и рост свободы. Но для того чтобы понять, как соотносится как будто общепризнанный рост «свободы» с доминирующим представлением об уменьшении «порядка», видимо, нужно принять во внимание содержание самих этих понятий в общественном мнении. Оказывается, что отметившие «определенно больше» свободы в стране соотношение мнений о росте и падении порядка представляют как 30:67, а у отметивших уменьшение свободы в стране такое соотношение еще резче – 11:85. Скорее всего, дело в том, что сама «свобода» и в данном случае – ранее об этом шла речь применительно к понятию «свободного человека» – часто воспринимается как возможность действовать без каких-то ограничений («свобода от…»), вне установленного «порядка».

Подводя итоги изложенным выше соображениям, следует признать недостаточной, а то и просто неверной употребительную трактовку показателей общественных настроений только как некоего «эмоционального фона» или «эмоционального баланса» в социальных процессах. Скорее всего, это показатели распространенных, принятых в обществе или определенных социальных группах, общественных установок, т. е. обобщенных и нормативно значимых ожиданий. Такие установки определяют рамки массового восприятия событий, социальных институтов, деятелей. Общественные настроения – это не текущие эмоциональные состояния множества людей, а значимая для деятельности этих людей « настроенность » на определенное восприятие и оценку социальных фактов. Фигурально выражаясь, общественные установки задают не просто «фон», а скорее «тон» общественного мнения (который и делает его «музыку», придает значение совокупности изменчивых фактов). Этот «тон» изменяется медленнее, в других масштабах времени по сравнению с текущей обстановкой, поэтому в общественном мнении привычные стереотипы восприятия явлений или лиц могут сохраняться как бы вопреки очевидности. Динамика общественных настроений российских граждан на протяжении четырех волн исследований по рассматриваемой программе дает обширный материал для анализа процессов такого типа.