Чтение онлайн

– Мне мама не разрешит оставить всех, – признался он, кивая на коробку с девятью маленькими беленькими щеночками. – Если хотите, можете взять одного.

Сперва отец не разрешил Каролине завести собаку, но, видя отчаяние дочери, уступил ее просьбе при условии, что девочка сама будет заботиться о питомице и зарабатывать ей на еду.

Собака оказалась французским пуделем, Каролина назвала ее Мадлен. И поскольку фактически мать и отец у девочки отсутствовали, Мадлен стала спасением для Каролины. Во время практически ежедневных визитов в наш дом Мадлен всегда шла за хозяйкой. Изначально мои родители не слишком-то этому радовались, но Милош полюбил собачку, а Мадлен полюбила Милоша. Он садился на пол, играл ей на скрипке и так хихикал, что мы за животы хватались от смеха. Милош даже научил ее некоторым трюкам. Так Мадлен стала еще одним членом нашей семьи.

У отца было три брата. Один жил в Варшаве, второй – в Кракове, а третий – в Берлине. И все они были успешными. Отец часто ездил в Берлин по делам или просто в гости к старшему брату. Дважды он брал с собой меня. Я мало что помню, только то, что у дяди был огромный дом с красивым садом.

Но я отлично помню, как в 1933 году отец вернулся из Берлина и рассказал нам, что гитлеровцы жгли еврейские книги. Мне было тогда восемь лет, и я спросила:

– А зачем они сжигают еврейские книги? Если они им не нравятся, просто не нужно их читать.

И отец ответил, что это очень хороший вопрос.

Германию все больше охватывали гитлеровские настроения, и отец реже и реже ездил в Берлин – исключительно в тех случаях, когда этого требовали дела. А еще через два года, в декабре 1935, он сообщил нам, что дядя Самуил переезжает в Америку. Согласно Нюрнбергским законам, евреев лишали всех профессиональных лицензий, а дядя мой был уважаемым педиатром, профессором. По Нюрнбергским законам ему запрещалось лечить кого бы то ни было, кроме еврейских детей, запрещалось преподавать в институте. Он мудро решил, что настало время уезжать, и иммигрировал в Америку.

В 1938 году отец в последний раз съездил в Берлин. За две недели до Krystallnacht [2] . Где-то в это же время мы начали замечать растущее в некогда толерантном Хшануве напряжение. Общество стало разделяться, но не на богатых и бедных, а по религиозным верованиям. Нацистская пропаганда просочилась в Польшу, и антисемитизм прочно укоренился по всей стране. Я помню, как люди тыкали в нас пальцем, зажимали носы и приговаривали: «Чесноком воняет».

Поскольку Хшанув находился рядом с немецкой и чехословацкой границей, беженцы из Силезии и Германии через него направлялись дальше на восток со своими пожитками, которые везли на телегах и в повозках. До войны евреи свободно переезжали из Германии, но были вынуждены оставить все свое имущество и заплатить иммиграционный налог. От них мы и узнали о преследованиях евреев в Германии.

С приближением войны нацистская пропаганда усилилась, а наш городок окончательно убедился, что тучи сгущаются. В окрестностях развернулись польские войска. Они расквартировались в армейских бараках из красного кирпича в Освенциме, всего в двадцати километрах от нас. Нет нужды упоминать, что в эти же самые бараки позже согнали тысячи узников-евреев и форт получил название Аушвиц. Отец мой был не дурак. Он предчувствовал самое худшее. Пора было и нам уезжать.

Помню декабрьскую ночь 1938 года, когда отец усадил всю семью за стол и сказал:

– Ханна, нацисты наступают, и от этого деваться некуда. В марте они захватили Австрию. В сентябре захватили половину Чехословакии и скоро будут здесь. Когда пожелают. Их никто не остановит. И они ясно дали понять нашему народу свои намерения. В прошлом месяце, во время Хрустальной ночи, нацисты разгромили и сожгли тысячу синагог и тысячи еврейских магазинов по всей Германии, Австрии, Восточной Пруссии и Судетской области. Тридцать тысяч евреев были арестованы, б'oльшую часть отправили в тюрьму Бухенвальд. Германия отпустит их только в том случае, если они смогут подтвердить, что иммигрируют из страны. Они хотят, чтобы мы покинули Европу, Ханна. Не только Германию, а Европу. Мы все. Такие люди, как я, уважаемые офицеры-евреи в немецкой армии, которые верой и правдой служили своей стране, лишены званий и даже гражданства. Пора посмотреть правде в глаза. Мы больше не можем оставаться в Хшануве. Я буду договариваться о переезде.

– Ваша мама была против?

– Она мягко возражала, – улыбнулась Лена. – Тогда были другие времена. Главой семьи был отец. Если он что-то решил, семья обязана была повиноваться. Несколько поколений семьи моей мамы жили в этом городке. Восемьдесят лет назад они открыли семейный магазин. Ей было очень тяжело покидать родные края. Разве она могла прижиться где-то в другом месте?

– И куда мы поедем? – спросила она. – В Америку, как твой брат Самуил? Он поселился в Чикаго. Там ганстеры, Аль Капоне… По-моему, мне там не понравится. Там очень опасно для детей.

Отец засмеялся:

– Аль Капоне в тюрьме.

– И все-таки в Чикаго очень опасно. Там орудуют другие гангстеры.

– Я думаю не о Чикаго, Ханна. Я хочу, чтобы мы переехали в Париж, где сплоченная еврейская община, двести пятьдесят тысяч человек. Я знаком там с выдающимися людьми. Я смогу купить бакалейную лавку, я уже связывался с владельцем. Мы продадим дом, магазин и на эти деньги переедем во Францию.

Я, естественно, просто обезумела. Точнее сказать, была раздавлена. Мне было пятнадцать, и, как и мама, Польша – это все, что я знала в жизни. И уж точно я не хотела переезжать в Париж. Или в Чикаго. Я ни слова не знала ни по-английски, ни по-французски. Вторым моим языком был немецкий. Во всех школах нас учили немецкому.

Но больше всего я не хотела оставлять Каролину и своих друзей. К тому моменту мы с Каролиной очень сблизились, мне было бы одиноко без нее. Я стала частью большой компании. Нам было так весело! И меня приняли в нее благодаря Каролине. Мы были лучшими подругами. Не разлей вода.

Однажды отец пригласил меня к себе в кабинет. Мы были только вдвоем.

– Я знаю, что тебе будет непросто, Лена. Милошу этот переезд дастся еще сложнее, но я желаю нашей семье самого лучшего, а оставаться в Хшануве слишком опасно. Я подыскал нам отличную квартиру в Париже, в Двенадцатом округе, южнее Люксембургского сада. Обещаю, тебе понравится. Я нашел магазин, который мы могли бы купить. Со временем, если в Хшануве станет безопаснее, мы сможем вернуться. Но ты полюбишь Париж.

– А как же Магда? – поинтересовалась я.

Он покачал головой:

– Боюсь, что Магду придется оставить здесь. По правде сказать, мне едва удается содержать нашу семью, у меня не хватало духу ее уволить.

– А как же Каролина?

– Прости, но там ты заведешь новых друзей, хотя, возможно, когда-нибудь Каролина сможет приехать к нам в гости.

Для меня это было совершенно неприемлемо, и я убежала в свою комнату. Отец поднялся туда спустя несколько минут и присел на мою кровать.

– Мне жаль, что ты расстроилась, но я должен думать о благе семьи. Пожалуйста, попытайся понять.

– Может, Каролина все-таки поедет с нами в Париж?

– Сомневаюсь, что ее родители на это согласятся.

– Им на нее наплевать. Отец бросил семью и б'oльшую часть времени живет в Варшаве. Мать постоянно пьяная. А если они согласятся?

К моему удивлению, отец кивнул:

– Если они разрешат, мы возьмем Каролину с собой. Только пока ничего не говори, мне нужно продать магазин и дом. Это займет некоторое время. Когда я найду покупателя и точно буду знать, что мы уезжаем, тогда скажешь Каролине и спросишь, разрешат ли ей родители поехать с нами.