Чтение онлайн

Я крепко обняла отца. Какой он у меня чудесный!

Во время Депрессии найдется немного желающих купить дом и магазин. Наш магазин приносил неплохой доход и, соответственно, был довольно дорогим для небольшого городка. Но к февралю 1939 года отец подписал контракт с Варшавским консорциумом, и мы начали готовиться к переезду.

– А Каролина?

– Разумеется, Каролина узнала нашу тайну сразу же после того, как у нас с отцом состоялся серьезный разговор, однако своих родителей ни о чем не спрашивала. Но однажды она пришла домой и поговорила с матерью, которая, что удивительно, дала согласие. Впрочем, когда на выходные приехал отец, Каролина получила решительный отказ:

– Ни за что! Все это ерунда! Эта истерика о войне. Кучка немецких выпендрежников. Шейнманы – поляки. Им не понравятся заносчивые парижане, Каролина. Они скоро вернутся. Тогда все изменится к лучшему.

Когда Каролина рассказала мне новости, я была убита горем. Мы обе были убиты. Она была частью нашей семьи. Моя мама называла нас две «Л» – Лена и Лина. Я теряла свою лучшую подругу. Каролина продолжала упрашивать отца. Семьи вынашивали планы на переезд. Некоторые паковали вещи и отправлялись на восток в Украину или Румынию. Кто-то бежал на юго-запад в Словакию. Наша компания распадалась, каждый день кто-то из друзей прощался с нами. Но отец Каролины был непоколебим.

Конечно, не все семьи уезжали. Кто-то отрицал очевидное и по глупости верил в армию Польши или в союзников – Великобританию и Францию. У некоторых не было денег или возможности уехать. Отец Каролины решил, что его семья остается в Хшануве. Накопив денег в Варшаве, он намерен был вернуться и снова открыть портняжную мастерскую.

Я плакала. Милош плакал. Я не знала, кого ему будет больше не хватать – Каролины или Мадлен. Но мы с Каролиной разработали тайный план. Как только я обустроюсь в Париже, Каролина сбежит из дома, сядет в поезд и приедет к нам. Я вышлю ей денег. Милош подслушал наши планы и пригрозил, что все расскажет родителям, если Каролина не пообещает, что привезет с собой Мадлен, но, по-моему, подруге даже в голову не приходило бросить свою собаку. Она всюду ходила с Мадлен.

– Но ваша семья так и не уехала в Париж, верно?

– Нет, к сожалению. Покупатели из Варшавского консорциума так и не смогли собрать деньги: из-за Великой депрессии и все возрастающей военной угрозы со стороны Германии банки не давали кредитов. Покупатели просили дать им еще время и молили, чтобы отец не продавал магазин никому другому. Впрочем, еще желающих купить наш магазин не нашлось. Настал июнь 1939 года. Отец не мог уехать, пока не состоится сделка. Поэтому мы ждали. И надеялись.

А первого сентября 1939 года Германия захватила Польшу. Семьдесят тысяч поляков были убиты, а шестьсот девяносто четыре тысячи взяты в плен. В шесть утра бомбардировщики начали бомбить вокзал. Мы по радио слышали, что Германия атакует Польшу с воздуха, и понимали, что наши планы относительно переезда откладываются. Оглядываясь назад, я понимаю, что не было никакого смысла в переезде в Париж – в мае 1940 года Гитлер вторгся во Францию. И четырнадцатого июня Париж пал. Сомневаюсь, что наша судьба в Париже сложилась бы иначе. Как бы там ни было, через три дня, уже четвертого сентября, немецкие грузовики появились на улицах Хшанува и солдаты без боя захватили город.

Нацисты, словно глубокий и холодный снег, заполонили городок. И их численность с каждым днем только увеличивалась. СС и гестапо появились немного позже, но от немецкой армии тоже было скверно. Первым делом начались аресты. Забирали исключительно мужчин. Арестовывали как евреев, так и не евреев.

Как-то ближе к вечеру солдаты пришли в наш магазин и вытащили отца из-за прилавка. Чем более заметной личностью человек был в городе, тем выше вероятность того, что его заберут. А при сопротивлении просто застрелят. Старика по имени Хаим, который был туговат на ухо и не расслышал команду остановиться, убили посреди улицы.

Немцы закрыли евреев в синагоге, а католиков в церкви. Остальных заперли в административном здании. Людей жестоко избивали, но массовых казней не было. Они просто продержали арестованных ночь, а на следующий день объявили новые правила и отпустили всех по домам. Послание было предельно ясным: теперь немцы здесь хозяева и вольны поступать, как им заблагорассудится. Не сметь ослушаться приказа! Следовать правилам! И тогда гарантируется жизнь.

Нацисты установили свой командный пост в здании мэрии, потребовали провести перепись. Я уверена, что вы уже слышали эту историю от Бена. Они записали имена всех жителей городка, всех членов семьи, их адреса. В то время не спрашивали, кто ты: еврей, коммунист или цыган. Все это началось значительно позже. Их целью было довести до сведения всех и каждого: они выше по социальному статусу, а мы ниже, и у них есть право быть жестокими. Они могут и будут действовать без всякого смущения – законного, морального или какого-то другого.

Немцы расклеили по всему городу перечень новых правил. Все магазины должны работать без выходных, даже в субботу. Запрещено без разрешения покидать городок – а разрешений никто не давал. Для жителей города установлен комендантский час. Любого, кого увидят после комендантского часа, расстреляют на месте. Все радиоприемники должны быть немедленно сданы новым властям. Каждого, кого поймают с радиоприемником, расстреляют. У нас был большой стационарный радиоприемник с консолью. Мы вынесли его на улицу, а немцы проходили мимо и разбили его кувалдой. Обломки мы убрали. Четырнадцатого сентября, на Рош Ха-Шана [3] , солдаты в форме окружили синагоги и приказали всем замолчать.

Евреям и не евреям раздали продовольственные карточки. Конечно, это не означало, что на них можно купить еду. С того момента, как в городке обосновались немцы, продовольствия стало отчаянно не хватать – они сметали все, что лежало на полках магазинов и булочных. Немцы реквизировали б'oльшую часть продуктов на близлежащих фермах. У мясной лавки, у булочной, у бакалеи с самого утра выстраивались очереди. После томительного ожидания у мясной лавки можно было, если повезет, купить граммов двести говядины, а то и уйти с пустыми руками.

Поснимали все вывески на польском и развесили на немецком. Поменяли названия улиц – теперь они носили имена героев Германии или их названия были переделаны на немецкий манер. В 1941 наш городок переименовали с Хшанува на Кренау.

Таковы были написанные правила. Неписаные мы познавали на собственной шкуре. Когда приближается немец – сойди с тротуара, уступи дорогу: лучше не попадаться ему на пути, даже если при этом придется ступить в лужу. Если кто-то шел в кипе, немец обязательно ее стягивал и заставлял несчастного чистить ему сапоги. Не следовало смотреть немцам в глаза – это расценивалось как провокация. Мы, девочки, знали, что ходить можно только группками, а лучше вообще никуда не ходить. Даже в жару девушкам следовало кутаться с ног до головы.

Городок был красно-черным от нацистских флагов. Их развесили на всех городских зданиях. Повсюду чернела свастика. Такими же черными были и немцы. На каждом углу, на каждой улице… Бен, наверное, вам рассказывал об ужасах жизни во время оккупации.

Кэтрин кивнула:

– Да, боюсь, что рассказывал.

– Немцы ввели для евреев налог, который необходимо было платить немецкой администрации городка. По всей видимости, их целью было разорение евреев. И горе той семье, которая не заплатит!