Чтение онлайн

— К ворам укусил, — оборвал Вася. — Добро бы в ученого этот дьявол тебя произвел. Нет, прибирать чужое добро...

— К ворам, — обиделся Сахарок. — Вором что же — так просто? Вором тоже надо родиться, как и ученым.

— Ну, хватит тебе лизать ложку, — прохрипел Македон, заворачивая ему руки за спину, стягивая их снова ремнем. — Погулял, поболтал и хватит.

Он оглянулся на Костю, тот на Васю — они приняли молча решение:

— Показывайте, где вещи! — сказал Костя, подымаясь со стула. — Сразу бы надо. И мед не понадобился бы.

Она, тяжело вставая, проговорила:

— Он, Фока этот, был два года назад раненый. Пулей ранен в плечо. Приполз на хутор, здесь я его и лечила. Не могла ни бросить, ни власти заявить. Жаль было. Потом стал появляться он. Приносил вещи. Я не спрашивала, откуда вещи, и не знала, что они ворованные.

— Не знали, что ворованные? — переспросил удивленно Костя. — Ну, а кто такой Фока — тоже не знали? Что его ищут с двадцать третьего года?

Она покачала головой.

— Когда рана затянулась, — голос ее был медлителен и нерешителен, — он взялся помогать нам. И пахал, и копал землю даже. Подколотил всю обувь. Овцу зарезал и освежевал, как настоящий мужик. Да он и есть просто мужик, охочий до дела...

— Этот простой мужик имел при отце две маслобойки да судно на Шексне для перевалки зерна с больших судов на малые. Да лошадей чуть не табун... Неспроста он ушел в банду, в леса. И сколько людей, может быть, положил насмерть, останется неизвестным...

— Вот как, — проговорила она. — Он о себе ничего не говорил. Только молчал больше. Сядет и сидит... Боялась я его, глаз его боялась. Полгода жил, и полгода боялась.

Она пошла к дверям, остановилась, сказав негромко:

— Придется тебе, Яков, все убрать самому.

В комнате было тихо. Спускаясь по лестнице, она проговорила, обращаясь к Косте:

— Он все думал, что у меня что-то есть с Фокой. Но ничего. Хотя он мог со мной делать, что захотел бы. Приходил и уходил. Странно даже было — с благодарностью мне, а мне жутко было от этой благодарности. Но вот что поделаешь.

— В этот раз он был?

— Да, но в дом не заходил. Оставил вещи в конюшне и ушел. Слышала я поздно вечером, догадалась.

— Куда он мог уйти? Видели вы его?

Он почему-то подумал, что она отмолчится; она показала на дорогу, уходящую за пруд в лес.

— Видела, с кем-то шел, в поле уже. Дорога эта на Рыбинск.

Так, все дороги, значит, вели на Рыбинск. Им тоже надо было спешить в Рыбинск, и как можно скорее. Взять вещи и в путь к городу.

— Где вы продавали вещи? — спросил он. Она стояла на крыльце, оглядываясь, словно хотела кого-то увидеть.

— Конечно, на Вшивой горке и, конечно, неизвестно кому? — добавил насмешливо.

Она посмотрела на него, уголки губ болезненно дрогнули:

— Ах, да все равно теперь. Чаще портному относила... Иноков фамилия.

— Где он живет?

— У пристани. Дом Кашиной, внизу со двора...

— Адрес дал Фока?

Она помолчала, потом ответила с каким-то раздражением и тоской.

— Да, он самый... Замучаете теперь допросами...

— Что поделаешь, но пока спасибо за ответы. Может быть, они помогут нам.

Они шли узкой тропой вдоль хутора, стоял в воздухе дух клеверов, слышался все еще крик коростелей из трав в поле. И манил огонь с запаней, где сгонщики стягивали сейчас гибкими вицами эти гонки, готовя их в далекий путь вниз по реке.

— Можно вас на минутку? — послышалось сзади. Их догонял Яков, тяжело наваливаясь на палку.

— Идите, — крикнул Костя Македону, — не теряйте времени.

Он остановился, разглядывая теперь старика, встревоженного и с теми же умоляющими глазами.

— Я спросить хотел. Натолго ли забираете Нину?

— Она соучастница и приемщица краденого. Года на полтора-два. Но ведь всякое может быть. Может, и условность будет... Пока забираем.

— Боже, — проговорил он с отчаянием в голосе. — Тва гота... А у меня страшные головные боли, я теряю часто сознание, патаю в обморок. Тавно это. В мальчишках на паруснике плавал на Балтийском море. В шторм попал. Забрался в люк, крышкой по голове утарило так, что был без памяти. А вот послетние тва гота... Вы простите...

Он торопился все высказать и все смотрел вслед идущим к конюшне. Сахарок о чем-то просил Македона, а тот мотал головой.

— Спасибо вам, — проговорил Костя, — за помощь. Не то возни бы сколько было... Искать стали бы все равно. Но возни сколько, — повторил он, пряча глаза от умоляющих глаз своего собеседника.

— Фельтшер бывает у меня, — наговорил в округе, что мне всего полгота жизни... Но это чепуха. Терпеть если боль, то проживу побольше... Но в том и тело, что нет сил терпеть. С ней вот, с Ниной, легче было. Отному срети этой глуши жутко... Не вытержу, не вытержу, — громко проговорил он, как будто хотел, чтобы слова его услышала Нина. Но та уже раскрывала ворота конюшни, и железо, сдавив железо, заскрежетало, отчего хозяин хутора поежился, попросил снова:

— Не сертитесь...

— За что же?

Костя постоял еще немного, подумав вдруг: как бывает в жизни. Ломается, кончается, может быть, жизненная судьба совсем незнакомого ему человека здесь вот, посреди безмолвия, в дуновении ветерка, то прохладного, как вода, то жаркого, как из-под заслонки только что протопленной русской печи.

— Вы вители коростеля? — неожиданно спросил старик. Костя помотал головой.

— Вот и я... Твенатцать лет живу зтесь. Сколько слышал, а не вител ни разу и не претставляю... Говорят, на юг он убегает... Не летит, а пешком.

Смех его был грустен, и понятно было, что не о коростеле у него думы, а о себе, о своей жизни, измученной болью, переживанием за эту женщину, которая уже накидывала шлею на выведенную из конюшни лошадь.

К вечеру следующего дня они были в Рыбинске, в уездной милиции. Они сидели в маленькой комнате рядом с дежуркой и ждали телефонного разговора с губрозыском, с Яровым. В приоткрытую дверь была видна дежурка, задержанные за барьером, посетители с заявлениями. Крутилась наподобие мельничного жернова жизнь вечернего города, а здесь, в этой дежурке, — как отсев от этого помола. Два парня в светлых летних пиджаках: не поделили игральные карты в клубе «Лото». Разодрались прямо за столиком — и вот, вместо выигрыша «котла», барьер и лицо дежурного милиционера-старичка, медлительного и аккуратно выписывающего буквы в протоколе. Вот из грузчиков мужик, огромный, сутулый, — так и видны: «седелка» на спине, мешки и сходни, пляшущие под тяжестью, баржи с хлебом, идущие с юга. Этот — за проживание без документов, кто он такой — неизвестно. Женщина в кинотеатре ударила своего бывшего мужа бутылкой из-под ситро. Плакал старик, а почему он плакал там, за барьером, тихо и беззвучно — необъяснимо. Напомнил он Косте отца землемера Демина. Так же безутешно плакал он на поминках по сыну. Он непонимающе смотрел на них, на агентов, приехавших в Суслоново из Аникиных хуторов, и улыбался сквозь слезы. И все повторял:

— Он ведь крепенький был с детства, Ванюшка-то. Такой крепенький и на вот тебе...

Как будто нож делает выбор между слабеньким и крепеньким. Лицо старика блестело от слез, и он пихал гостям стаканы с самогоном и все просил умоляюще:

— Чтоб не забывался Ванюшка-то мой... Чтоб не забывался...

И было невыносимо тяжело смотреть в глаза старика. Ведь их вина тоже в этой трагедии: и Васи, и Македона, и его, Пахомова. С двадцать третьего года ходят за Коромысловым.

Коромыслов, Коромыслов...