Чтение онлайн

И она выскользнула из объятий Бояна, на ходу поцеловав его.

Боян стоял в дверях, пока она спускалась по лестнице, постукивая каблуками своих сандалий, будто играя на ксилофоне.

Попав в пеструю суету парижских улиц, Боян старался отделаться от ощущения, что все это лишь декорация, придуманная исключительно для того, чтобы обмануть его органы чувств. Путешествие на самолете предлагало Бояну все новые и новые пейзажи с неестественной скоростью, которой его натура сопротивлялась — впечатления не были глубокими, виды превращались в дешевые завлекательно раскрашенные картинки, не вызывавшие в нем никакого отклика. Чтобы избавиться от них, Боян замедлил шаг, огляделся, поднял брови и в шутку захлопал глазами, когда на него сзади налетела спешившая и не ожидавшая, что он приостановится, красивая негритянка в сафари с позвякивающим амулетом гри-гри на шее. На углу бульваров Сен-Жермен и Сен-Мишель он купил Le Monde и поискал глазами свободное место за столиком на тротуаре перед бистро. Сев на бамбуковый стул, он принялся разглядывать фасады домов на другой стороне улицы, облицованные камнем, который на солнце стал цвета мякоти ананасов, кружевные балконы, красные навесы над кафе, названия которых были написаны золотыми буквами на натянутом холсте, листья платанов, небо, по которому необычайно быстро, как в кино с ускоренной съемкой, мчались белые облака. Заказал чай — «Un Earl Grey, s’il vous plait» — и два круассана. Некоторое время Боян смотрел на большие рекламные плакаты на здании кинотеатра напротив, жмурясь от яркого света утреннего солнца, медленно пил чай с запахом бергамота, понемногу расслабляясь. Он с удовольствием вдыхал аромат Парижа, разделяя его на ингредиенты: запах дикого апельсина в букете своего чая, сладость круассанов, табачный дым — Golden ambrosia? — из трубки кого-то, сидящего за три столика от него, духи — White Linen Breeze? — запах которых оставила за собой, как маленькое неустойчивое облако, прошедшая мимо женщина. Другое — душная вонь метро, запах специй из греческих ресторанов, затхлость старой бумаги из ящиков букинистов — уже было плодом его воображения. Наконец он убедился: все, что его окружало, — это Париж. Только тогда, не сожалея о блеске залитых солнцем улиц, он решил спуститься в метро.

Он вышел на станции Шато-де-Венсен: перед ним, среди темной зелени парка, возвышалась каменная громада замка Людовика XIV. У входа он спросил охранника: да, библиотека Исторического архива военно-морского флота находилась в Павильоне королевы, авиации — в подземелье донжона, а сухопутных сил — в Павильоне короля.

Бояну в этом расположении мерещилось что-то символическое, но долго думать над этим он не стал. Он прошел через большой двор, который когда-то, вероятно, использовался для военных парадов, и вошел под каменные арки Павильона короля. Нашел библиотеку: в читальном зале несколько седовласых старцев листали подшивки газет, перед одним из них лежала большая географическая карта, и он что-то искал на ней при помощи лупы, наклонившись так, словно хотел эту карту понюхать. Боян подошел к стойке, за которой сидела девушка в больших очках и с густым созвездием коричневых пятнышек на щеках. Ее взгляд скользнул по нему, словно по какому-то совершенно неинтересному предмету. Боян улыбнулся, но она не ответила ему улыбкой, наоборот, на ее лице появилось еще более официальное выражение.

Боян начал объяснять, что хотел бы ознакомиться с досье полковника де Розалье.

— Граф Анри-Огюст де Розалье, полковник артиллерии в 122-й дивизии Салоникского фронта, вторая половина 1918 года.

Девушка внимательно посмотрела на него — Боян почувствовал, как ее взгляд сверкнул, словно лезвие, за стеклами очков.

— Что именно вы хотите посмотреть?

— Оперативный дневник артиллерийского подразделения, которым он командовал, личный дневник. Если есть, топографические карты с нанесенными позициями…

Девушка смотрела на него, хмуря брови, в ней как будто боролись явное желание отшить неизвестного и удивление его смелостью и широтой запросов.

— Вы член семьи полковника?

— Нет, но мне очень надо кое-что выяснить.

— Когда умер полковник?

— Точно не знаю, — признался Боян. — Скажем… ну, если он прожил достаточно долго, где-то около 1950 года. Нет, я вправду не знаю. Но информация о нем мне действительно нужна.

— По закону, — официальным тоном сообщила девушка, — чтобы открылся доступ к личному делу человека, должно пройти сто двадцать лет со дня его смерти.

Боян попытался улыбкой растопить лед в глазах девушки.

— Может быть, можно сделать исключение.

— Нельзя, — сказала девушка и решительно поджала губы. — В правилах совершенно ясно написано.

Боян пожал плечами в знак того, что смирился с судьбой и растянул губы в кислой улыбке.

— Я приехал к вам издалека, из Македонии…

Девушка уже склонилась над какими-то бумагами, желая тем самым показать настойчивому посетителю, что тема разговора исчерпана, но внезапно подняла голову. Ее лицо оттаивало — по щекам как будто прошла легкая солнечная волна, губы приоткрылись, глаза внезапно потеплели.

— Охрид, — тихо сказала она. — Я была там в свадебной поездке. Конец сезона, было так тихо, так прозрачно…

— Я был там десять дней назад, — сказал Боян. — Над озером солнце всегда светит с особым усердием. Там идут раскопки античного театра. Знаете, я археолог…

Из задней двери появился офицер, посмотрел на них, тихонько покашлял.

Девушка повернулась к нему, придав лицу прежний официальный вид.

— Слушаю вас.

— Зайдите ко мне ненадолго, — сказал офицер и исчез.

— Послушайте, — девушка говорила торопливо, как будто ей угрожала какая-то опасность, — через час, в полдень, у меня будет обеденный перерыв. Ждите меня в ресторане напротив входа, там поговорим.

— Меня зовут Ирена, — сказала девушка, садясь рядом с Бояном в полуденной толчее и гомоне ресторана. Боян увидел на ее лице, освещенном солнцем, пятна — не коричневые, как показалось ему в полумраке читального зала, а цвета копченого лосося: нежно-розовые, которые, казалось, намекали на тайны тела, невидимые под одеждой.

Укоризненным взглядом она упрекнула Бояна за любопытство.

— Надеюсь, вы не будете утверждать, что пятна мне идут, мне уже надоело это опровергать.

— Но это неоспоримо.

— Придумайте что-нибудь пооригинальнее. И не спрашивайте, есть ли у меня еще пятна по всему телу — и это я слышала много раз.

— А есть?

— Да, везде. Но давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Перед ними возник официант с блокнотом в руке.

— Давайте возьмем бифштекс с перцем трех видов, — предложила Ирена. — Здесь это блюдо отлично готовят. Я пью белое — ничего не имеете против мюскаде?

— Вы берете меня под свое командование?

— На войне как на войне, — сказала она. — У вас нет другого выбора, кроме как подчиниться.

— Как вы попали в военное учреждение? — спросил Боян. — Вы не производите впечатление человека, влюбленного в униформу.

— Семейная традиция. Мои предки из Сен-Мало. Один мой прапрадед служил на флоте еще до революции. Как утверждают семейные легенды, он плавал с Шатобрианом. Искал Северо-Западный проход…

— Но работаете вы в архиве Сухопутных войск?

Ирена подняла глаза к небу, показывая, что хватит говорить об этом.

— Я хочу, чтобы вы рассказали что-нибудь об Охриде. Когда я была там, я видела — наверху, около крепости — как с одной мозаики сняли защитный слой песка. Там были головы, из ртов которых текут реки…

Боян начал рассказывать ей о великом землетрясении шестого века, разрушившем в Македонии двадцать четыре города, о христианской традиции Охрида, славянской письменности, смешанном греческом и славянском влияниях…

Потягивая вино, Ирена смотрела на него сквозь прищуренные ресницы; луч света играл и искрился в бокале, а другой, еще более веселый и яркий, сиял в ее глазах.

— Слушайте, — сказала она, у меня заканчивается обеденный перерыв. — Я должна идти. Но я не считаю этот разговор оконченным. Если вы свободны…

— Давайте увидимся сегодня вечером.

— Да. Я заканчиваю работу в пять. Встретимся здесь.

Но, заметив недоумение на лице Бояна, добавила:

— Здесь скучно. Поезжайте лучше в Латинский квартал. Улица Генего, знаете? Я ее очень люблю — там замечательные антикварные магазины, лавки с африканскими масками и полудрагоценными камнями. Посмотрите и за меня, пока я сижу в своей темной клетке.