Чтение онлайн

«…Институт производит чрезвычайно странное впечатление…

…Мне представили М. Все мимоходом, имитация безумной занятости. Избегает встреч. Но мне уже известно, что, если Рюрик пожелает, мое положение в корне изменится: все без исключения кинутся оказывать помощь. А он не желает. Объяснения столь странному факту не нахожу. И это тем более непонятно, что при первой нашей, можно сказать, случайной встрече, Рюрик высказался об отце с глубочайшим пиететом…

…Два СС — ханурики. Оба хитрят изо всех сил, а хитрость их на рожах написана. Им очень надо знать, что известно мне, а я должен узнать известное им. То, что они знают даже больше, чем им полагается, несомненно.

Большие специалисты по части выпить и посплетничать. Хотя должен заметить, что все их сплетни имеют какой-то ущербный, местечковый характер. Жалкий, может быть. Или — усталый? Отчего?…

…Появилась еще одна загадочная личность, с которой якобы дружил отец, некто Брутков. К сожалению, никто ничего определенного рассказать о нем не хочет. Или не знает. Известно же пока очень немного: был этот Николай Иванович талантливым экономистом, большим другом и последователем нобелевского лауреата Вас. Вас. Леонтьева, и вокруг него в свое время образовался какой-то узкий круг единомышленников, вошедших в противоречие с руководством института «Российское общество». А чем все это закончилось, кажется, толком никто и не знает. В общем, и на американской ниве существуют те же самые противоречия, неприятия и скандалы, что и на родной, российской. Лишнее тому подтверждение этот самый кружок: или его «распали», или он сам распался, но только никто уже и не помнит, чего они там все хотели…

И судьба этого Бруткова очень странная. Это же надо, чтоб в такой цивилизованной стране, как Соединенные Штаты, человека в лесу, в полутора милях от собственного бунгало, задрала рысь! Ну у нас еще куда ни шло, Сибирь-то не мереная. А тут — в каких-то трех часах езды от Нью-Йорка!

…Кажется, наконец удостоился! Завтра буду иметь честь лицезреть самого Рюрика Алексеевича в его рабочей обстановке. Я получил его личное приглашение посетить возглавляемый им институт с правом взять эксклюзивное интервью, касающееся всех аспектов деятельности этого чрезвычайно любопытного частного заведения, действующего на средства от спонсорских взносов. Исключительно! Может быть, «пан директор» объяснит мне — совку, что это за спонсоры такие, чего хотят и за что денежки на институтский банковский счет переводят. Я много слышал да и теперь вот все больше убеждаюсь, что людей, подобных старым российским меценатам, в Америке отродясь не водилось. Потому что если уж он платит, то совершенно точно должен знать, ради чего. Что конкретно он с этого имеет. И никакого альтруизма.

Этак вот Лескова, да прочих наших знатоков российского быта, вроде того же дяди Гиляя, начитаешься и начинаешь вдруг понимать, откуда берутся такие странные меценаты на Руси. Они ж перед Богом грехи свои замаливают, причем делают это искренно и не только храмы строят или там завещают картинные галереи городу, а содействуют просвещению и прогрессу, хотя как раз мироеду-то зачем прогресс? Американец же, как мне тут успел рассказать один из стариков эмигрантов чуть ли не первой еще волны, по духу своему прагматик, а поэтому, прежде чем сделать благотворительный взнос, до цента просчитает, какую будет иметь от того пользу, прибыль. По той же налоговой части. А тут целый институт содержится! На частные пожертвования.

Ах, кабы не мое воспитание! Глядишь, и поверил бы, что институт, занятый изучением российских проблем и прогнозированием дальнейшего политического и экономического развития нашего государства создан не на средства, скажем, ЦРУ. Вот это мне особенно важно будет выяснить у Рюрика Михайлова, ибо тогда все эти разговоры вокруг да около обретут конкретику и целевую направленность…

…А ведь я, можно сказать, в воду смотрел!

Оказывается, это типичное совковое убеждение, что в каждом американском мероприятии, касающемся любых зарубежных проблем, обязательно должна присутствовать рука ЦРУ. Особенно если речь идет о прошлом Советском Союзе или нынешней Российской Федерации в ее новом эсэнгэшном окружении. Стереотип, мол, у нас таков. Уверен, что не может быть якобы в Штатах иначе. Ну а в качестве наиболее расхожего аргумента, доказывающего разность наших мировоззрений, — ослепительная американская улыбка с одной стороны, и вечно озабоченные и хмурые физиономии российских обывателей — с другой. То есть гостеприимство против отчужденности и враждебности. Поэтому, мол, мы и не в состоянии понять, что все нам желают только добра и процветания. Сами виноваты.

Должен отметить, что улыбаться Михайлов научился чисто по-американски. Улыбка приклеена к лицу вне зависимости от того, что в настоящий момент изрекает «пан директор». Почему я его окрестил именно этим именем? А в его внешности есть что-то восточное, сладковатое, а глаза — кинжальчики. Даже когда от них разбегаются сеточки-морщинки, указующие на благодушное настроение хозяина. Нет, после почти часового разговора с Михайловым о прошлом и перспективах данного общественного учреждения, — именно это он всячески и неоднократно подчеркивал, начисто отметая таким образом любые возможные интересы к нему со стороны госслужб типа Госдепартамента или того же ЦРУ, — я даже в какой-то степени проникся. В том смысле, что если и лукавишь, — куда без этого! — то ведь для пользы дела: голодных сотрудников надо кормить, какие-то идеи худо-бедно разрабатываются, строятся определенные прогнозы различных вариантов развития российской экономики, аспиранты из Плехановки, Академии управления приезжали, есть возможность привлекать для чтения лекций крупнейших американских экономистов, политологов, социологов и так далее. Того же Леонтьева. То есть польза имеется вполне определенная. Опять же устанавливаются рабочие связи с некоторыми российскими фондами и научными заведениями. Другими словами, если в деле и имеются какие-то минусы, то плюсов гораздо больше. И они — весомые.

И вот наконец Рюрик Алексеевич, скромно улыбаясь и чувствуя себя как бы не очень удобно от того, что вынужден снова поразить мое воображение, сообщил, что в общем-то и сама идея перестройки, преподнесенная советскому народу Горбачевым и его окружением, родилась и оформилась в стенах «Российского общества». А способствовали тому два фактора. Здесь, в Штатах, к началу восьмидесятых годов сосредоточились наиболее сильные и прогрессивные российские ученые-экономисты, чьи идеи не нашли на родине достойного воплощения. В самой же России восьмидесятые годы создали благодатную почву для взращивания совершенно новой поросли отечественных политиков и экономистов. Собственно, их совместными действиями и был подготовлен развал монстра, который назывался СССР. И таким образом, в руках молодых оказались основные политические и экономические рычаги, с помощью которых и был произведен практически бескровный демократический переворот в России. Но опять-таки первый шаг был сделан конечно же здесь, в стенах частного института.

На мой вопрос, кто конкретно мог бы быть назван в моих очерках в качестве наиболее ярких примеров, Рюрик, улыбнувшись, видно, самой обаятельной из своих улыбок, многозначительно ответил, что это те, против кого с жаром, достойным лучшего применения, сражаются сегодняшние коммунисты, все более завоевывающие, к сожалению, позиции в российском парламенте. Их еще иногда называют «гарвардскими мальчиками». Словом, честнейшие, интеллигентнейшие, умнейшие и по-русски беззащитные перед хамами интеллектуалы.

И еще один факт просто поразил меня. Что называется, из ряда вон! Оказывается, институт разрабатывал две полярно противоположные модели устройства государства российского. Одна из них, естественно, предполагала демократические устремления нации, и в качестве образцов рассматривались некоторые западные демократии. Вторая модель опиралась больше на национальные корни, в ней предусматривалось нечто среднее между авторитарным и демократическим режимами. То есть и царь, скажем, и парламент, и определенные гражданские свободы в сочетании с рыночным управлением экономики. Прообразом ее и стало современное российское общество — со всеми его издержками и робкими шажками к общемировой демократии.

Но самое любопытное заключалось в том, что ярыми сторонниками и собственно разработчиками модели «авторитарной демократии» были единомышленники трагически погибшего Бруткова. С ним, в частности, активно сотрудничал и мой отец, несмотря на то что его собственный опыт должен был бы кричать, вопить против любого авторитаризма. Но что поделаешь, такова вечная загадка истинно русской души!

А первой моделью демократии, назовем ее условно, западного образца занималась группа Михайлова. Были, конечно, и стычки идейного порядка, и присущие любому научному коллективу прочие неурядицы, тем более что и сам коллектив-то был невелик, однако во главу угла всей деятельности администрации института, которую возглавлял Михайлов, всегда ставилась единая задача, ради которой и существовал институт, — это уничтожение в России коммунистического антинародного режима и создание правового демократического государства с рыночной экономикой. И, как показало время, в этом направлении михайловский коллектив значительно преуспел. Разумеется, было бы глупо все достижения российской демократии приписывать себе, об этом не может быть и речи, но совершенно очевидно, что неустанными трудами честнейшей российской эмиграции наиболее конструктивные идеи частного института стали достоянием российской же общественности.

Этот эпитет постоянно звучал в речах Михайлова подобно заклинанию. Можно подумать, что иных мыслей, кроме как о далекой родине, у него не было, да и не могло быть. И я не думаю, что он был в данном случае неискренним. Просто, возможно, мы у себя довольно быстро отучились от высоких слов и понятий, устав от заклинаний коммунистических. У нас понятно, у нас — от изжоги, а им-то зачем так уверять публику в своей правоверности? Неужто боятся, что им не поверят? И прекратят финансирование? А что, не исключено…