Чтение онлайн

Но в его глазах, когда он это говорит, я вижу огонёк. Я вижу такую же сложную, неразрешённую задачу, что и у меня в голове. Задачу, которая не вписывается ни в какие графики и не описывается никакими формулами. Чувствую, как мы оба задаёмся дилеммой, но оба оттормаживаемся.

Я проглатываю таблетку, запиваю водой и опускаюсь обратно на подушку. При этом не свожу с него долгий взгляд. Он поправляет одеяло у моего плеча, движение быстрое и деловое. Но шумное дыхание выдаёт его с головой.

— Спи, — говорит он. — Я буду на кухне. Если станет хуже — кричи.

Он уходит, оставляя дверь приоткрытой. Я лежу и смотрю в потолок, слушая, как на кухне включается свет, открывается холодильник, звенят ложки.

Я почти голая в кровати у мужчины, которого три дня назад считала законченным мизантропом. Я сломала все свои планы. Я зависима от его «оптимальных решений».

И вот парадокс, мне хорошо. Тепло, нежно. Сердце колотится от такой близости. В голове пьяно и непонятно — от таблеток или от происходящего? Пошленькие мыслишки проносятся в голове, рисуя страстные картинки.

Интересно, насколько наш мизантроп раскрепощён в постели?

С Максом у нас всё было приемлемо. Но мне всегда не хватало какого-то огонька, куража, безумства, экспериментов.

Я лежу, прислушиваясь к звукам с кухни, и осознаю масштаб катастрофы. Я в мужских боксерах. В его боксерах? Уф. Но сверху — ничего. Он всё видел. Ладно, не всё-всё, но достаточно. Блин, Лазарева, достаточно для чего? А вдруг я ему не понравилась?

Стыд медленно отступает, уступая место чему-то более острому. Любопытству. И голоду. Не только пищевому.

Через некоторое время он возвращается с подносом. На нём — тарелка с какой-то бежевой субстанцией (каша?), тост с маслом и колбасой и чай. — Это что? — спрашиваю я, приподнимаясь и стараясь придержать одеяло на груди. — Геркулес, сваренный по алгоритму «минимум вкуса, максимум пользы». И чай с мёдом. Поднимай иммунитет.

Он ставит поднос мне на колени и отходит к окну, сделав вид, что изучает вид на соседнюю панельку. Мне кажется, или уши у него слегка покраснели?

Я начинаю есть. Каша действительно безвкусная, но тёплая и вовсе не противная.

— Знаешь, — говорю я с полным ртом, — для человека, который ненавидит всё живое, ты неплохо справляешься с ролью сиделки. — Я ненавижу неэффективность. А больной человек — это квинтэссенция неэффективности, — бросает он, не оборачиваясь. — Логично привести систему в рабочее состояние. — Ага, — ковыряю ложкой в каше. — А «систему» ты уже привёл в рабочее состояние? Там, внизу? — я киваю в сторону его ширинки и сразу же прикусываю язык.

Он замирает. Поворачивается. Его взгляд — смесь шока, возмущения и чего-то дико заинтересованного. — Лазарева, у тебя температура. И, судя по всему, она поднялась не только на градуснике. — А что? Физикам запрещено скабрезно шутить про физиологию? — я наивно хлопаю ресницами. — Я просто беспокоюсь о производительности «системы». Вдруг у неё тоже где-то заклинило от перенапряжения?

Он медленно подходит к кровати. Садится на край, и матрас прогибается под его весом. Он смотрит на меня так, будто я — очень аппетитный кролик, за которым охотились весь день. — «Система», — говорит он тихо, наклоняясь ко мне так, что я чувствую его дыхание, — функционирует в штатном режиме. И, предупреждаю, имеет высокий коэффициент трения при неправильном обращении. И вообще, Лазарева… — Ой, — делаю я наивно-испуганное лицо. — А я, можно сказать, дилетант в обращении с такими… сложными системами. Может, нужен инструктаж? — Инструктаж, — повторяет он, и его рука ложится поверх моей руки, — требует практической демонстрации. А ты, как я понимаю, на больничном. — А если я выздоравливающий практикант? — шепчу я, и моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадёт прямо в эту дурацкую овсянку.

Его рука скользит под одеяло. Его пальцы, тёплые и шершавые, касаются моей голой талии. Я вздрагиваю, и вовсе не от холода. — Практиканты, — говорит он, приближая лицо к моей шее, — обычно начинают с теории. А у нас тут явный перекос в сторону полевых испытаний. — Мне нравится поле, — выдыхаю я, и мои руки сами находят его плечи, пальцами впиваюсь в горячую кожу. — Поле нестабильное, — его губы касаются моей ключицы, и по телу пробегает горячая дрожь. Одеяло, которое уже ничто не сдерживает, к чертям падает к моей талии. — Помнишь, что я говорил про «Сила действия равна силе противодействия»? — Ммм, нет. Видимо, я очень плохо усваиваю материал. — Исправим.

Он целует меня. Медленно, властно, изучающе мой внешний мир руками и языком. Как будто проверяет новую гипотезу: «А что, если?». Я отвечаю с той же жадностью, закидывая руки ему за шею, впуская его язык, вкус чая и его собственный, чистый, мужской вкус.

Его рука с талии движется выше, скользит по моим рёбрам, большой палец проводит по сфере груди и дальше к ареоле соска. Я стону ему в рот. Он отрывается на секунду, его глаза темны и неузнаваемы. — Показатели жизнедеятельности, — хрипит он, — вышли за пределы нормы. У практиканта. — Видимо, теория была недостаточно наглядной, — цепляюсь я губами за его нижнюю губу.

Он скидывает одеяло. Поднос со всем содержимым сваливается за ним, но грохот тарелок нам безразличен. Холодный воздух обжигает кожу, но тут же сменяется жаром его тела, когда он прижимается ко мне голым торсом. Твёрдое, непреодолимое давление его бёдер заставляет меня выгнуться. — Кирилл… — Молчи, — приказывает он, и его рука опускается ниже, к резинке боксеров. — Идёт сбор данных.

Именно в этот момент, когда его пальцы уже зацепили резинку, когда всё моё существо кричало «дальше, возьми меня сейчас же, чёрт возьми!»

С дикой вибрацией где-то в недрах моей одежды зазвонил мой телефон. По рингтону я сразу поняла, кто звонил…

Мы оба вздрогнули и замерли, как преступники на месте преступления. Звонок нарастал, становился громче, заглушая наше тяжёлое дыхание.

— О боже, — прошептала я, глядя в потолок широкими глазами. — Что мы делаем?

Кирилл оторвал лицо от моей шеи. На его лице было выражение человека, которого только что окатили ледяной водой.

— Ты… хочешь откатить наше исследование? — произнёс он с мёртвой интонацией. — Прямо сейчас?

— Я же не знала, что окажусь тут в таком состоянии! Это все твои таблетки, меня занесло. И вообще! Мне лучше, я должна быть на ёлке, ты, кстати, тоже!

Звонок прекратился. Видимо, Олеся устала слушать гудки. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и тиканьем часов.

Кирилл медленно, очень медленно отстранился. Сел на край кровати, провёл рукой по лицу. — Лазарева, — сказал он беззвучно. — Ты гениальна. Ты нашла способ саботировать даже секс. — Это не саботаж! — пытаюсь я защититься, и тянусь к телефону, но тут же выдавливаю из себя сдавленный смешок. — Это… непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. — Форс-мажор, — повторяет он, и вдруг его плечи начинают дёргаться. Тихий, беззвучный смех сотрясает его спину. — Ёлку она пропустить боится. Идеально. Это поэзия абсурда.