Чтение онлайн

Джон подождал немного, давая возможность писарю догнать их, и велел Гвину перевернуть покойника лицом вниз.

Безжизненные руки свисали, словно плети, по бокам носилок, и теперь все увидели запекшуюся кровь под кожей на спине и выделяющийся более темным цветом узор разлагающихся вен, отчетливо проступающий на фоне бледно-зеленой кожи.

Коронер подчеркнул важность разреза на одежде, указав на колотую рану под лопаткой, из которой сочилась сукровица. На грубых дубовых носилках уже образовалась внушительная лужица.

Гвин склонился ниже, чтобы получше рассмотреть рану; кончики его усов почти коснулись трупа.

— Кинжал это, никакой не меч, — раздался голос рядом с ним. — Обоюдоострый, судя по тому, какие острые края у раны. И когда кинжал выдергивали, его еще вниз рванули. Видите, вот от нижнего края тянется неглубокий разрез?

Это был Небба. Он незаметно присоединился к толпе, и Гвин повернулся, недовольно посмотрев на человека, осмелившегося оспорить монополию познаний в области ран, принадлежавшую ему и коронеру. В толпе тех, кто стоял достаточно близко, чтобы их слышать, послышалось перешептывание.

— Кинжалом в спину. Подло, — важно произнес Саймон из Данстоуна. Ральф посмотрел на него подозрительно, но промолчал, дабы не давать повода для очередной ссоры.

Коронер приблизился, чтобы произвести осмотр и вынести собственное заключение. Он неодобрительно поджал губы:

— Значит, он погиб в нечестном бою, тут можно не сомневаться. Он сражался с противником, который наступал спереди, получил в схватке две раны, и в этот момент кто-то всадил ему нож между лопаток. Тогда он повернулся и схватился за лезвие, отсюда порезанные пальцы и ладонь.

Больше, как казалось, ничего важного не было, и, велев Томасу занести в записи покрытое густыми волосами родимое пятно на трупе, Джон вернулся к неудобному епископскому стулу. Толпа хлынула за ним и снова выстроилась полукругом.

— Расследованию не остается ничего другого, как провозгласить жертву мертвой, а личность убитого — неустановленной. Очевидно, никто не может предъявить доказательств того, что установленные королем Англии законы были соблюдены,

а потому на деревню Вайдкоум дополнительно налагается штраф за произошедшее убийство в размере десяти марок.

Ответом стал общий стон толпы, на которую свалилось дополнительное бремя.

— Я не имею возможности прийти к выводу о том, где произошло убийство; кроме того, я не знаю, всю ли правду сообщили мне жители деревни. В отношении некоторых из вас меня терзают очень серьезные подозрения, однако без дополнительного расследования я пока ничего не могу сказать. — Коронер бросил осуждающий взгляд на обоих старост. — И все же деревня Вайдкоум сохранила труп и незамедлительно послала за королевским коронером, как того требует закон. Тот же закон требует, чтобы я, если таковая возможность имеется, назвал имя усопшего, если оно неизвестно, и определил, где он провел ночь накануне смерти. Ни то, ни другое я пока сделать не в состоянии, а посему расследование временно прекращается.

Джон повернулся к писарю.

— Томас, смотри, не упусти ничего, записи нужно будет передать шерифу, к тому же они пригодятся во время следующего приезда судей. — Коронер поднял руку в знак того, что официальная часть закончена. — В случае если со временем появится дополнительная информация, мы соберемся на этом же месте снова в назначенный мною час. — И, оглядев убогую деревню, добавил так, чтобы его никто не слышал — Не приведи, Господь.

Поднявшись со стула, Джон распорядился, чтобы Ральф, управляющий и приходской священник похоронили убитого на церковном кладбище со всеми причитающимися почестями и поставили у изголовья могилы деревянный крест.

— Кем бы ни был убитый, он все-таки джентльмен, воин и почти наверняка принимал участие в крестовом походе, а потому заслуживает, чтобы ему отдали дань уважения.

С этими словами коронер зашагал прочь от крестьян — туда, где стояли стреноженные кони приезжих. За высокой фигурой Джона де Вулфа следовали Гвин и Томас. Не прошло и нескольких минут, как троица отправилась по тракту в обратный путь, к столице графства Эксетер, до которого было около шестнадцати миль.

К концу дня, когда свинцовое небо уже почти слилось с вечерним мраком, Джон наконец добрался до дома. По дороге из Вайдкоума путники провели около часа в таверне в Фулфорде, где еда была вкуснее, а пиво — лучше, чем те, которыми угощал их церковный староста.

У стен Эксетера они разделились. Писарь направился в свою комнатку на территории кафедрального собора, которую он получил, несмотря на изгнание из святого ордена. Гвин вернулся к жене и детям в крытый камышом домик неподалеку от Ист-Гейта, а коронер с явной неохотой медленно побрел домой в свою обитель в переулке Святого Мартина, вытянувшимся между Хай-стрит и собором.

Джон оставил коня в конюшне у ближайшего кузнеца и, проследив за тем, чтобы жеребцу дали корма и принесли воды, поплелся вдоль грязной колеи, выбитой колесами повозок, к деревянному дому, нависавшему над узеньким переулком. Дом был слишком велик для коронера, поскольку у Джона не было детей, которые делили бы с ним кров, — однако его жена и слышать не хотела о переезде в жилище размером поменьше.

— Ты рыцарь, ты к тому же коронер его величества короля в графстве, а я — сестра шерифа! — провозглашала она своим скрипучим пронзительным голосом. — Как же мы сможем смотреть в глаза знатным людям, если переберемся в какую-то жалкую крошечную хибару?

Матильде было сорок шесть лет — на шесть больше, чем Джону. Хотя в молодости она и была красивой женщиной, прожитые годы сказывались на ее внешности, несмотря на неустанные старания горничной, француженки по имени Люсиль, которая при помощи пудры и щипцов для завивки пыталась скрыть все явственнее проявляющиеся признаки старения.

Коронер вступил в этот безрадостный брак не по доброй воле; он уступил амбициозным настояниям покойного ныне отца, Саймона де Вулфа, который видел кратчайший путь для продвижения сына по социальной лестнице в родстве с семейством де Ревелль. Не прошло и восемнадцати месяцев супружеской жизни со сварливой и вздорной женой, как Джон начал сбегать от нее, сначала во время многочисленных ирландских войн, а затем с королем Ричардом в Палестину. Признаться честно, его приверженность ратным подвигам основывалась не столько на патриотизме и стремлении изгнать сарацинов из Святой Земли, сколько на желании находиться как можно дальше от Матильды.

Приблизившись к выходящей на улицу двери, он обнаружил ее приоткрытой. Джон толчком распахнул дверь и увидел Брута, домашнего пса, сидящего в дальнем углу передней. Старый пес с обвислыми ушами в ритмичном приветствии размахивал над полом пушистым хвостом.

— Ну, хоть кто-то рад моему возвращению, — пробормотал Джон, наклоняясь, чтобы потрепать собаку по загривку.

Он сбросил мокрый плащ и расстегнул пряжку ремня, с которого свисали ножны с мечом. В этот момент в дальней двери появилась еще одна фигура, явно обрадовавшаяся его появлению.