Чтение онлайн

— А мне вот не удается приспособиться к жизни уже тридцать с лишним лет, — поделился в свою очередь я. — И вряд ли вообще получится.

— Поэтому вы вернулись на родину? Набраться сил и начать все снова, с белого листа?

Мне показалось, что это моя собственная тень материализовалась в виде девушки по имени Надежда, так много она обо мне знала. Узнать же что-либо о ней самой не получалось. Она уходила от темы или говорила напрямик: «Не спрашивайте меня об этом!»

Мы видели, как солнце закатилось за башни храма Александра Невского, окрасив розовым футуристический купол цирка. А ветер с пруда принес запах гнилой воды и крики чаек.

— Откажитесь пока не поздно от этого дела! — умоляла Надя, сложив ладони лодочкой. — Потом сами будете жалеть.

— Все это слова, милая девушка. Вы не привели ни одного факта в подтверждение ваших слов. Может, вас подослали ко мне? Почему я должен вам верить?

Но ее глаза не обманывали. В них было столько боли и страдания, что мне сделалось не по себе. Нет, не может быть! Она тревожится не обо мне, о совершенно незнакомом ей человеке. Она тревожится о ком-то другом, о ком никогда не расскажет.

Вскоре странная девушка покинула меня, взяв клятвенное обещание никому не говорить о нашем свидании. И если в ближайшие дни я встречу ее в компании знакомых мне людей, то ни под каким видом не должен выдать нашего знакомства.

Мы пожали друг другу руки, словно состояли в заговоре.

6

Я не поклонник классической красоты, правильных черт, томных глаз, чувственных губ. Ненавижу симметрию, глагольные рифмы, полонез Огинского и еще много такого, чем принято восхищаться. Поэтому тайное свидание с Ларисой Витальевной для меня было мучительным эпизодом, который я постараюсь поскорее забыть.

Гостеприимная Рисочка напоила кислым вином, накормила соленым сыром, а потом без всякого стеснения предложила «заняться развратом». Чем мы, собственно, и занялись, изображая пылких любовников. Я преследовал единственную цель — остаться в ее квартире до утра, чтобы осуществить задуманное. В свои планы она меня тоже не успела посвятить. Если бы мы с ней сразу раскрыли карты, то вряд ли бы добрались до постели. Надо сказать, что для бывшего инспектора по делам несовершеннолетних, Рисочка была слишком возбудима и довольно извращена.

Она жила на первом этаже старого, шлакоблочного дома. Окно спальни выходило в сад, и, когда мы угомонились, сразу заквакали лягушки и застрекотали цикады. Я сказал, что ее дом напоминает мне о детстве, когда лето я проводил за городом, у дедушки с бабушкой. Она тоже начала вспоминать предков. Оказалось, что это квартира ее деда. Вернее, комната, которая теперь спальня. В остальных двух комнатах жили соседи. Все хорошо друг друга знали, так как работали на одном заводе и были когда-то эвакуированы из Киева. В Свердловске осело много киевлян, потому что родной город после освобождения лежал в руинах. К тому же «невозвращенцам» в скором времени обещали жилье. Но дед прозябал в коммуналке до конца дней своих, а умер он в середине восьмидесятых.

Она с увлечением рассказывала о деде, и я поощрял ее энтузиазм. Но ни разу в своих воспоминаниях Лариса Витальевна не коснулась пропавшей коллекции. Она была любимой внучкой, в мельчайших подробностях знала историю исхода предков из родных земель и, тем не менее, умело обходила интересующей меня вопрос. А я не решался спросить напрямик.

В конце концов я пришел к выводу, что поиск дедовской коллекции для нее больше не актуален. Ведь когда-то давно она не стеснялась заговорить о семейной реликвии с малознакомыми людьми. Что же случилось теперь?

Наговорившись вдоволь, мы отошли ко сну. На самом деле я только притворялся спящим и ждал момента, чтобы покинуть «ложе любви» и заняться «исследовательской работой». Такие штуки частенько вытворяют профессиональные альфонсы.

В квартире Рисочки имелось пять довольно вместительных шкафов старого образца. И дверцы этих махин, скорее всего, изрядно скрипели. Поэтому я решил начать с самого дальнего, кухонного, буфета. А если хозяйка застанет ночью на кухне, всегда можно найти оправдание: мучает жажда, икота, изжога… Да мало ли что!

Я осторожно поднялся, достал из барсетки заранее заготовленный карманный фонарик и отправился на кухню.

Как я и предполагал, петли на дверцах буфета давно не смазывались. Осмотр не занял много времени. Столовые сервизы, кухонные приборы, фарфор, стекло, хрусталь, мельхиор и даже серебро меня не интересовали.

Я хотел было двинуться дальше по соломенной циновке, будто она могла спасти от скрипичной фуги половиц, как наступил босой ногой на какой-то твердый предмет. Под циновкой оказался люк.

Я ведь не раз бывал в таких квартирах с погребами, обычно расположенными под кухней или коридором! Не сомневаясь ни секунды в успехе операции, я дернул крышку погреба на себя. Вместо ожидаемого запаха плесени и мышиного помета из черной дыры дохнуло сандалом и первосортным табаком.

Оказавшись внизу и включив свет, я понял, что нахожусь в комнате, предназначенной, скорее, для отдыха и размышлений, а не для меркантильных заготовок на зиму. Стены и потолок были оббиты синей тканью, и в тон им — изъеденный молью абажур. Из мебели — кресло, комод с зеркалом и маленький столик. Все из ореха, старое, но еще крепкое. На столе — курильница для благовоний и пепельница из слоновой кости. «Подходящее место для дедушкиной коллекции», — сказал я себе. Моя догадка немедленно подтвердилась, когда начал выдвигать ящики комода. Каждый из них, обтянутый синим бархатом, представлял часть уникальной коллекции. Ее уникальность была очевидна. Мундштуки и трубки представляли художественную ценность, потому что являлись произведениями искусства. Но я искал один-единственный мундштук, из слоновой кости, с изображением индианки, который больше других запомнился Лизе Широковой. Я обнаружил его в предпоследнем ящике комода. Инженер был не далек от истины, утверждая, что мундштуку двести лет и что он был привезен из Индии (или, как любили тогда говорить, из Ост-Индии) каким-нибудь английским офицером. Я подержал его немного в руках и положил на место.

Уходить из потайной комнаты не хотелось, и я решил сосчитать экспонаты, но не успел дойти и до половины, как над моей головой заскрипели половицы и на кухне вспыхнул свет. Я подождал, не спустится ли хозяйка, но она явно хотела видеть меня наверху.

Когда я закрывал ящики, то обнаружил на стене, рядом с зеркалом, связку ключей. Маленьких резных ключей, каких уже давно не производят. Ключей от ящиков комода.

— Нашел то, что искал? — ухмыльнулась Рисочка.

Она сидела на табурете и держала руки в карманах халата. Я предположил, что карманы ее халата могут представлять для меня опасность, если это не профессиональная привычка.

— Ты забыла рассказать о дедушкиной коллекции, — в свою очередь ухмыльнулся я.

— И ты решил восполнить пробел?

— Страсть как люблю красивые вещи! Прости, не смог удержаться! Там есть одна вещица, которую очень ценил инженер Широков. Может, проведем ночь откровений?

— Почему бы нет?

Ее манеры по-прежнему оставались мягкими и разнеженными. Рисочка напоминала флегматичную кошку, которой все равно, будут ее гладить по шерстке или дергать за хвост.

— Закрой за собой дверку и пойдем в постель, — сказала она таким тоном, словно ничего не случилось.