Чтение онлайн

— Эдик… Ресовцев, автор «Элинора», то есть я… впрочем, неважно… Я уже думал об этом. И потому книга получилась такой, какая есть.

— Это ваша книга, понимаете, Владимир Эрнстович, — продолжала Варвара, не дослушав Мерсова и, похоже, не расслышав ни одного сказанного им слова. — Это ваша личная книга, и только вы можете понять все, что написали. Не слова, не конструкции слов и предложений, но каждую мысль, которая за ними стоит, и каждый мир, который стоит за мыслью. Для других… для меня тоже, пока я не прочитала предисловие… это просто текст, местами великолепный, местами занудный, но в целом очень приличная литература, раньше вы так хорошо не писали… А сейчас…

— Да-да, — подхватил Мерсов, — что сейчас?

Варвара подобрала с пола осколки, бросила в корзину для мусора, а ручку от чашки почему-то положила в сумочку, пошарила там. Не глядя, достала помаду и принялась красить губы, молча и сосредоточенно.

— Что сейчас? — повторил Мерсов.

— Мне нужно идти, — сказала Варвара, повесила сумочку на плечо и пошла из комнаты, кивнув сидевшим за соседними столами девушкам. — Вы тут сами как-нибудь…

— А договор? — крикнул Мерсов вслед.

— Скоро принесут текст, — сказала Варвара, стоя в дверях, — вы подпишете, а дальше не ваши проблемы.

Кто принесет? — хотел спросить Мерсов. Какой текст? Варя ни с кем не говорила после того, как прочитала предисловие к «Элинору».

— Что это с Варькой? — спросила из-за соседнего стола Белла Константиновна, редактор серии «Двойной удар». — Она от вас сбежала, Владимир Эрнстович?

— Варя сейчас вернется, — пробормотал Мерсов, — велела подождать.

— Наверно, вспомнила, что утюг не выключила, — объявила Белла Константиновна. — На прошлой неделе Варька уже спалила столик на кухне, а все потому, что с Юликом у нее проблемы. Совсем глупая, думает, что для Юлика она, как свет в окошке…

И пошел по комнате общий разговор, к которому Мерсов не прислушивался. Беспокойно мне за Варю, думал он, и вдруг — как порыв ветра из раскрытого окна — в сознание ворвался Ресовцев, воскликнул: «Чего вы ждете, девушка сама не знает что делает!», и мир изменился.

Мерсов был одновременно в нескольких местах, а может, в нескольких десятках или даже сотен, он пока слабо и не уверенно ориентировался в собственном «я», вовсе не ему, если уж на то пошло, принадлежавшем. Нужно было собраться, понять скрытую часть собственной многомерной сущности — ту именно, что могла сейчас помочь, найти Варю, проследить, успокоить, если нужно.

Окинув взглядом Жанны кухню, где она готовила ужин, и увидев взглядом Ресовцева движение мыслей в чьем-то безымянном мозгу, рассуждавшем о пользе технологии CGF в нарбиковской теории посторвелловской реальности, и осознав себя в разваливавшейся кирпичной кладке на тихой, неизвестно где расположенной улице (это еще откуда, надо будет вернуться, осмотреться здесь, очень интересно, но не сейчас), Мерсов обнаружил наконец Варвару, медленно шедшую по узкому переулку, по обе стороны которого стояли двухэтажные дома, обшарпанные и старые.

Мерсов заговорил быстро и громко, воздух, которым он сейчас был, сотрясался, будто во время сильной бури, Варя остановилась, ее закрутил на месте воздушный поток, и она вцепилась обеими руками в спинку стоявшей на тротуаре деревянной скамьи.

— Варя, — говорил он, — Варенька, успокойся, все хорошо…

— Владимир Эрнстович, как жить-то теперь будем? — сказала Варя, обращаясь к ветру, и Мерсов взял ее под локоть. Он стоял теперь рядом с девушкой, его бил озноб, а в трех шагах стояла Жанна, ближе не подходила, Варя не была с ней знакома и могла испугаться.

— А что ты… — Мерсов помедлил, не зная, как сформулировать вопрос, чтобы не получилось невпопад, но Варя его поняла, они встретились взглядами и наконец познакомились, хотя знакомы были давно. Сколько же точно? Лет пять, Варя пришла в издательство после университета, она окончила филологический и ей прочили аспирантуру на кафедре русской литературы XIX века, но в издательстве открылась вакансия, и Варя побежала сразу, ей всегда хотелось этим заниматься: читать неприкаянные и недописанные, кривые-косые рукописи, доводить их до ума, а если попадется рукопись гениальная, то стать первооткрывателем. На вид Варе можно было дать неполных двадцать, но по паспорту ей было двадцать семь, и она даже побывала замужем — на третьем курсе. Продолжалось семейное испытание две недели, и больше ей не хотелось. Хотелось, конечно, — любви, общности, чтобы души были родственные, но ничего этого не случалось в жизни, только случайные любовники вроде Юлика, которого девочки в издательстве почему-то прочили ей в женихи.

…Мерсов понял Варину куцую жизнь в долю секунды — она отвела взгляд в сторону, но Мерсов ухватил главное, и картинка развернулась в его мозгу полновесным воспоминанием, будто Варя все очень подробно рассказывала, а кое-что он увидел ее глазами и ощутил ее чувствами.

— Я не об этом, — сказал он, а Варя, улыбнувшись медленной и спокойной, не свойственной ей улыбкой, ответила:

— Я поняла, это не намеренно вырвалось, извините… Я еще плохо ориентируюсь в себе правильной, у меня такое ощущение, что…

— Лучше покажи, — быстро сказал Мерсов.

— Попробую…

Разговаривая, они шли, не замечая прохожих, друг на друга не смотрели, да и перед собой тоже мало что видели, брели, как сомнамбулы, и хорошо, что позади, шагах в пяти, шла Жанна, готовая прийти на помощь.

Они подошли к мрачному, серому, в темных потеках, трехэтажному строению, ремонтированному в последний раз, вероятно, в годы сталинских пятилеток, а, может, и вовсе не ремонтированному со времени постройки когда-то в конце девятнадцатого века.

— Вот, — сказала Варвара, остановившись перед тяжелой темной выщербленной, с многочисленными надписями и табличками, дверью. — Мне казалось, что я никогда не смогу найти ее. А нашла. Удивительно, правда?

— Что? — не понял Мерсов. — Ты не здесь живешь, Варя?

— Здесь? Почему здесь? Я в Ясенево живу, вы же знаете, Владимир Эрнстович.

Мерсов не знал, Варя никогда ему об этом не говорила.

— А это… — продолжала она, осторожно прикасаясь пальцами к холодному дереву, будто к музейной витрине, — это моя зеленая дверь, я всегда думала, что она такая и вовсе не в стене находится, а в старом доме с привидениями, и если войти, то — все…

— Все? — повторил Мерсов, оглянувшись. Жанна подошла и стояла теперь рядом.

— Все, — сказала Варвара, не решаясь надавить на кнопку одного из десятка звонков, расположившихся сверху вниз на дощечке, привинченной к камню четырьмя болтами с огромными ржавыми шляпками. — Я знаю, если войти, то уже не выйдешь.

— Мне было десять лет, когда я увидела эту дверь впервые, — Варвара не говорила, а скорее думала вслух или не вслух даже, мысль ее рассеивалась в пространстве, и Мерсов улавливал то ли обрывки, то ли самую суть, упуская ненужные детали. — На полке у папы стояло собрание Уэллса, и я добралась до пятого или шестого — сейчас уже не помню — тома. Я тогда обожала читать, не то что сейчас, когда читать приходится по обязанности и от вида книг у меня иногда начинается нервный смех… Господи, как мне тогда захотелось найти свою маленькую зеленую дверь в стене, войти и оказаться в волшебном саду, где все не так, как в реальной жизни, и где исполняются желания, и где жива бабушка, умершая от рака, и где дедушка, ушедший еще раньше, берет меня за руку и показывает удивительные истории, которые приключаются со мной, но вроде и без меня, а с кем-то, кто на меня похож…