Чтение онлайн

— Ой, тритон! тритон! — невольно воскликнула Надя. — Где? — спросил незаметно подошедший к ней Борис. — Там, там, в корнях!

Борис, окунув руку по самый локоть, резким движением выдернул весь куст; прятавшийся в его корнях тритон живо скользнул в воду и мощным нырком ушел подальше от берега.

— Красивый какой! — засмеялась девочка. — А брюшко алое и в пятнышках, ты видел?

— Да. А знаешь, Надюша, как называется это растение?

— Нет.

— Это аир, он к нам с Востока попал. По преданию, воины хана Батыя, перед тем как пить, всегда бросали в водоем кусочки его корневища. Ведь аир очищает воду.

— А он съедобный?

— Да, его используют как пряность и лекарство от многих болезней.

— Ах, Боря, до чего ты всего много знаешь! Чего ни спросишь — ну обо всем. А камыши — вон сколько их — тоже едят?

— Это, Надюша, совсем не камыш, а рогоз. Камыш, он эдакой метелкой заканчивается, а у рогоза — видишь — коричневые початки. Сейчас они, правда, почти все созрели и распушились. К слову сказать, корневища рогоза также съедобны — в них крахмала много, а пух из початков идет на подушки, вот как.

Тут Борис заметил, что его поплавок многообещающе повело к берегу, а после и задергало, и он, шикнув, осторожно поднял удилище и замер в напряженном ожидании. У Глеба тоже клюнуло. Ахнув, он дернул, леска натянулась на миг, и с крючка с плеском шлепнулось нечто довольно увесистое.

— Солвалась! — расстроился мальчик. — Ух и клупная же лыбина!

Старший брат предостерегающе приложил палец к тубам: его поплавок продолжало вести к тинистому берегу, но он не спешил подсекать, хотя клевало уже беспрерывно. Наконец, когда особенно сильная поклевка утянула поплавок под воду целиком, Борис энергично, но не резко потянул… и вот — на крючке, переливаясь живым серебром, бьется жирный златоперый карась.

Ребята сунули карася в садок и принялись по новой наживлять крючки, а Надя, налюбовавшись красивой трепещущей рыбкой, опять присела в сторонке на корточки и, вооружившись прутиком, вернулась к прежнему занятию — исследованию водной флоры и фауны.

Но стоило ей забраться взглядом до странных белесых водорослей, как знакомый певучий шепоток зазвучал у нее в голове. «Ой, ладо-ладу, — манил голос, — тишь да гладь… ой, ладо-ладу, благода-а-ать…» — обещал он. И еще много чего малопонятного, но такого приятственного и удивительного сулил этот шепот.

Незаметно для себя девочка клонилась к воде ниже и ниже… все ниже и ниже… А шепот размножился, поделившись на несколько плакучих девичьих голосов; смысл протяжных зазывов был темен, но они манили ласково, истово внушали и уговаривали, сулили сладостную прохладу, покой, отдохновение… «Ой, ладо-ладу…» И вот уже затуманенному Надиному взору метится, как по зеркально-чистой, без всякой болотной зелени глади озера один за другим плывут сплетенные из скромных полевых цветов венки; только несет их почему-то не с берега, а откуда-то с середины озера, где округлая купа ивняка полощет склоненные ветви в прозрачных водах. Венки плыли, кружились и… тонули, словно утянутые вниз невидимыми руками.

А потом Надя увидала лица — множество творожно-белых лиц, смотрящих на нее из зеленой глуби. «Сестрица, — беззвучно шептали бледные губы, — к нам, к нам, сестрица…»

— Со-ом! — закричал Глеб, вцепившись в удочку. — Боля, помогай!

Надя вздрогнула, тряхнула головой, и все сладостные посулы и фантастические миражи мигом исчезли. «Это с недосыпа», — решила про себя девочка (прошлую ночь, в предвкушении грядущей поездки, она спала мало и беспокойно).

Рыбина попалась столь крупная, что Борису вправду пришлось прийти на помощь младшему брату, чтобы у того не вырвало удилище или не оборвалась снасть. Однако все вышло удачно, и через минуту совершенно счастливый Глеб крепко прижимал к груди драгоценную добычу, взахлеб повторяя: «Сом, сом!»

— Это, Глебушка, не сом, а линь, — поправил его Боря.

— Линь! Ух ты, линь! — еще больше обрадовался малыш, приплясывая на месте. — Я поймал! Я!

В это время из самых недр озерного омута донесся какой-то нутряной, протяжный, схожий с отрыжкой звук, и в воздухе остро пахнуло затхлостью. Почти одновременно с противоположного, затянутого туманом берега гулко ударил колокол — раз, другой, третий, потом смолк ненадолго и — снова: бом! бом! бом-м-м!

Вся компания замерла в некоторой растерянности, а когда последние отзвуки колокольного звона затерялись среди деревьев, из-за плотной стены туманных испарений вынырнула утлая лодчонка со стоящей на ней в рост долговязой фигурой в темном одеянии. Наде фигура эта живо напомнила книжную картинку с изображением Харона — перевозчика душ умерших. Но вот лодка с гребцом приблизилась на расстояние видимости и остановилась, а ребята смогли разглядеть, что на ее борту стоит высокий пожилой чернец в рясе с капюшоном и сурово оглядывает их глубоко запавшими глазами.

— Доблый вечел, — первым нарушил неловкое молчание Глеб, — мы лыбачим, а вы кто?

— Ибо сказано, — вместо ответного приветствия, грозно воздев руку с веслом, произнес монах, — не ходи при болоте: черт уши обколотит!

— И вам тоже доброго здоровья, святой отец, — спокойно, с легкой иронией ответил Борис. — Чем обязаны?

— Это я, — тем же бранчливым тоном продолжал монах, — я спрашиваю: какого лешего вам тут надо, да еще на ночь глядя?!

— Отвечено же: рыбачим мы тут, — по-прежнему ровно, однако с заметным уже раздражением пояснил Боря и пожал плечами. — Рыбу, значит, удим.

— Рыбу? Удите?! — еще более рассвирепел старец. — А кто вам позволил? Кто дозволение давал, а?!

— Разве для этого нужно чье-то дозволение? — подивился Борис. — Вот глупости!

— Ага! — злорадно воскликнул чернец. — Значит, без дозволения! Ах вы, налетчики, ах вы, тати ночные! Нехристи! Язычники!

— Да отчего же, — в свою очередь закричал юноша и даже топнул в сердцах ногою так, что хлюпкий наплавной берег всколебнулся, — отчего же тати? Что вы несете?!

— Оттого тати, — заявил монах, неожиданно утишив тон, зато наставив на них, вместо обличительного перста, весло, — что озеро это — монастырская сажалка, и рыба с него идет на стол самого настоятеля.

— Помилуйте, какого еще настоятеля? — опешил Борис. — Мы не первый год останавливаемся в Борисоглебском монастыре, и мать-настоятельница Евфросиния ничего нам про то не сказывала. И вообще, это женский монастырь, а вы вон монах, мужчина.

— Женский общежительный тлетьего класса, — поддержал брата Глеб.

— Баранья башка! — снова взъярился неистовый старец. — Да неужто на Руси один Аносин монастырь только и есть? А эта сажалка — Новоиерусалимского Воскресенского монастыря, что патриарх Никон построил, слыхал о таком, невежа, идолопоклонник? А ну, пошли, пошли отсель, бессмысленные!

— Ладно, мы сейчас же уйдем, — внушительно заявил Борис, — тем более что не намерены (несмотря на ваши похулы) нарушать права чужой собственности. Однако я немедленно пойду к игуменье Евфросинии и сообщу ей о встреченной нами беспримерной грубости. Чтобы она пожаловалась вашему монастырскому начальству.

И, собрав поспешно удочки и даже (к великому огорчению Глеба) выпустив на волю добычу, горе-рыболовы понуро отправились восвояси. А в спины им еще долго летели поносные эпитеты и негодующая брань гневливого инока.