Чтение онлайн

Ремесленник, поскольку стоит и красит. Но тогда и писатель ремесленник — сидит и пишет. Нет, художник — это прежде всего интеллигент, создающий духовные ценности. С переходом к капитализму каждый истинный интеллигент оказался перед пустотой, а вернее, оказался с исконным русским вопросом «что делать?». Потому что власть опустила массы — или разрешила опуститься? — на самую последнюю ступень, где разгул алкоголя, секса, мата, пошлости, кровавых телесериалов, откровенной дури… Не эта ли волна утащила Анатолия Захаровича на криминальную дорожку?

«Белые пятна» крохотны: не белые пятна, а белые кляксы. Звонил телефон. Я ждал голоса майора, но не такого глухо-раздраженного:

— Сергей, приезжай, машину тебе послал.

— Что случилось?

— Нашу картину облили.

— Нашу, это?..

— Да-да, Кандинского.

— Чем облили?

— Серной кислотой, концентрированной.

— Еду…

Редко мне выпадали тихие места происшествий. Музей закрыли. Человек пять стояли растерянной гурьбой, как на кладбище, и бросали пугливые короткие взгляды на картину. Ее словно опалила разлапистая молния, просекла по диагонали, оставив вспухшую краску и черный след. Видимо, кислота бежала, растекаясь капиллярными ручейками.

— Все залы прочесали, — сообщил Леденцов.

Директор музея, охранник, еще какая-то женщина, какой-то мужчина, старушка… Последняя отвечала на вопросы майора испуганно и нервно:

— Я дежурила с утра. Никаких безобразий…

— А подозрительные лица?

— Обычные редкие посетители.

— Но злоумышленник подошел к картине, достал емкость с кислотой, плеснул, убежал. И вы не видели?

— Я разговаривала с «кепи»…

— Что за кепи?

— Ни он, ни она, но скорее она, чем он.

Я прошелся по залу, осматриваясь. С какой стати поместили сюда Кандинского? Нет реалистов и модернистов, а есть хорошее и плохое. Я смотрел на какое-то полотно: здоровенький загорелый торс. Что тут модернистского? Ага, в названии: «Скелет, обросший мясом».

Ко мне подошел мужчина, оказавшийся атрибутором. Почти виноватым голосом он сказал:

— Буквально через час Кандинского бы сняли для проведения экспертизы.

— Еще не начинали?

— Кое-что уже очевидно. Например, картина подверглась вакуумной дублировке.

— Что это такое?

— Рельефные мазки разглаживаются, и полотно выглядит глянцевым…

Атрибутор рассказал, что кражи в музее случались, но вандализм впервые. А вот за рубежом подобные случаи не редкость. Уродуют, как правило, истинные шедевры. На полотна же всевозможных сюрреалистов частенько плюют: в Лувре дежурит специальный человек с мокрой тряпкой для стирания плевков.

Я задал главный вопрос:

— Кислота не помешает экспертизе?

— Для определения ее подлинности нам достаточно отколупнуть краски.

В подмогу приехали два оперативника и эксперт-криминалист: на раме и стене могли быть отпечатки пальцев. Свидетелей найти не удалось. Лишь дежурная по залу, взволнованная старушка. Допрашивать я предпочитаю в своем кабинете, где помогают родные стены. Но сейчас требовались крохи информации для оперативной работы. Я подступился к старушке:

— Валентина Казимировна, вопрос…

— Все рассказала вашему товарищу.

— Меня интересуют глаза этой «кепи».

— Не видела их, дорогой мой человек.

— Да не может быть.

— Это почему же?

— Она подходила и на вас смотрела.

Старушка не так смутилась, как удивилась: если на нее смотрели, то ведь глазами. Открытыми. Чтобы стимулировать ее память, я сменил ракурс: новые обстоятельства для нашего сознания — что рытвина для бегущих колес.

— Валентина Казимировна, эта «кепи» часто к вам обращалась?

— Раза три.

— По поводу чего?

Пожилая женщина задумалась беспомощно. Запоминается то, что достойно памяти. И смотрительница мою мысль подтвердила:

— Спрашивала о разной ерунде.

Мы с майором переглянулись — «кепи» ее отвлекала. Значит, был второй, исполнитель. И мне пришла оперативная мысль: сегодня же организовать проверку больниц и поликлиник города, поскольку серная кислота могла сильно ошпарить руки преступника. Валентина Казимировна сама вернулась к моему первому вопросу:

— О глазах… Разве в музее цвет глаз рассмотришь?

— А мне нужен не цвет глаз, а их форма.

— Размер?

— Круглые, прямоугольные, квадратные, ромбиком?

— Какое там… Неуловимые.

— С булавочную головку, что ли?

— С бритвочку…

— Узкие, значит?

— Того и гляди слипнутся.

Мы с Леденцовым вновь переглянулись. Не знаю, какими стали мои глаза, но у майора — узкими с бритвочку. Они значили лишь одно: до каких же пор будем идти по следу гейши? Мы с ним слегка разные охотники. Уголовному розыску надо поймать, а следователю еще и доказать. Чтобы охладить майора, я отвел его в сторону и спросил о смысле этой варварской акции. Скорее всего, назовет мотивы явно несусветные типа мести, хулиганства… Но майор ответил кратко:

— Чтобы сорвать экспертизу.

— А зачем ее срывать? — спросил я уже просто так, для проверки своих мыслей.

— Нет экспертизы — нет подлинника, а нет подлинника — нет кражи.

Рыжие усики майора дергались, словно он хотел оскалиться, да сдерживал себя. Хождение вокруг да около было не в его характере, и он не терпел препятствий глупых, на которые приходилось тратить время. Я успокоил:

— Боря, экспертизу сделают.

Майор усмехнулся и обвел зал, как мне показалось, презрительным взглядом. Не уважал он все эти измы, считая их блажью бездельников. Подтверждая мои мысли, он показал на картину:

— Что за чудо?

— Кентавр.

— Значит, кто?

— Ну, туловище коня, голова человека.

— Почему коня, а не коровы?

— Боря, странный вопрос… Представь, туловище коровы и голова человека? С рогами?

— Да, и с выменем.

29

Палладьев занимался реализацией отпечатков пальцев, добытых в ресторане. Благодаря компьютерным данным они вывели на личности. Точнее, благодаря тому, что эта удалая пара была судима. Лейтенант удивлялся: почему судимый идет на новое преступление? Дурак? Наказание не испугало? Работать неохота?.. Художник к уголовной ответственности не привлекался — интеллигентный человек.