Чтение онлайн

И снова шаман спрашивал духов, где спрятать сокровище. Он спрашивал день и ночь, потом еще день и ночь, и на третий день Великие духи указали место.

Воины начали тяжелую работу. Палками-копалками они рыли яму, потом прятали святыню предков, потом ставили туда свои самые хитрые охотничьи ловушки. Когда все было готово, шаман запечатал хранилище своим страшным заклятьем.

Степанов идее поиска золота не удивился, а, напротив, даже пожелал принять в данном предприятии активное участие.

Остаток дня они провели в каких-то бестолковых занятиях, не переставая при этом пить коньяк, и, естественно, напились сильно. Все развлечения они запомнить, конечно, не могли, и в памяти осталось что-то бессмысленное. Сначала Валид-Хан взвешивал на кухонных весах философские книги, пытаясь определить, чья же философия весомей, а Степанов, лежа в кресле, твердил, что так он может определить только степень уважения издателя: кто тяжелее, тот и победил.

Потом штабс-капитан играл на виолончели музыку эпохи Возрождения. Иногда он переставал играть: в эти моменты он прикладывал смычок к плечу и прищуривался, как будто целился в Степанова, и спрашивал: «Степанов, вы представляете, как разлетятся ваши мозги, если вам в башку попадет разрывная пуля дум-дум?»

Степанов соглашался, что эстетики в подобном зрелище маловато, а стену белить будет трудно. Потом виолончелью завладел Степанов и начал играть странную редкую музыку, объясняя, что это музыка будущего. Валид-Хан сначала морщился, как от зубной боли, но вскоре пооб-выкся, уловил гармонию, взял перо, чистый лист бумаги, да и зарифмовал довольно длинное стихотворение, которое с ходу посвятил Степанову.

Изваляться в росе нагишом,

Провопить ей вакхический гимн,

Исступленно грозить палашом

Всем врагам — и своим, и чужим.

А потом стать спокойней, мудрей,

Позабыть сквернословную быль,

И на скрипочке старой своей

Поиграть тихо «Звездную пыль».

Заиграет, заплачет свирель,

И придет всем владеющий Пан.

Он расспросит тебя о любви,

Выпьет доброго пива стакан:

«Ведь неправда, что время ушло,

Наши чресла способны на бой».

В сопках ночью вдруг стало светло,

В ноябре потянуло весной.

Унесись тихо мыслью своей

В Петербурга заснеженный рай,

Грустно слушай осеннюю песнь

И Кармайкла тихонько играй.

Потом они пошли на берег моря (естественно, с бутылкой и краюхой хлеба). Солнце к тому времени клонилось к закату, собираясь спрятаться за чахлые строения на мысе Бобкова, и задумчиво висело где-то на уровне трубы кирпичного завода. Море было синим и блистало, небо — голубым, а земля — зеленой. Было жарко. Валид-Хан и Степанов лениво сидели на песке, так же лениво болтали и смотрели на стоящие на рейде корабли. Иногда штабс-капитан вскакивал и поднимал руки вверх, как будто сдаваясь, прося при этом дозволения покаяться в грехах публично. Степанов тут же останавливал его, сообщая, что он не из контрразведки и не из охранного отделения, а покаяние, как и любовь, — дело весьма интимное, и в публичном акте покаяния есть что-то неприличное. Валид-Хан соглашался и присаживался на песок.

Мимо проходили самого разного рода люди. С катера, прибывшего из города, возвращались по своим домам обыватели. Они тащили на своих могучих плечах самую разную поклажу — продукты, водку, мануфактуру, пакеты с битым стеклом, клочья бумаги и мотки проволоки. Их ноги стесняла узкая парадная «господская» обувь, поседевшие на суровых ветрах головы оскверняли шляпы самых разных фасонов, неопределенного цвета спитые лица с сизыми носами странно контрастировали с крупными чистыми воротниками роскошных рубах. Женщины были в кринолинах моды семнадцатого века, им было страшно тяжело, но они не сдавались и упрямо брели по песку, волоча за собой упиравшихся, рвущихся к воде детей. Какая-то селянка неопределенного возраста подошла к Валид-Хану и, назвав его «заинькой» и намекая на какие-то давнее знакомство, сообщила, что сгорает от любви. Она предложила заняться любовью немедленно, но штабс-капитан вежливо отказался, и женщина не стала настаивать, только выпила немного коньяку из рюмки, вероятно специально для этой цели приготовленной Валид-Ханом.

Пробежали два человека в черных балахонах и масках; они истошно вопили и размахивали кривыми ятаганами. Степанов пожалел, что не взял с собой оружия, и испуганно спросил штабс-капитана о том, кто это такие. «А, — отмахнулся тот, — Давыдов с фон Лером в «ниндзя» играют».

— Как? — удивился Степанов — Но им, по-моему, уже слишком много лет, чтобы играть в войну.

— Ерунда, — снова отмахнулся Валид-Хан.

Прошел мужчина с огромной рыбиной в вытянутых руках. Он хотел подарить ее офицерам, выпил коньяку и ушел, а рыбину оставить забыл. Потом подошел мужчина в домотканой рубахе и сделал важное научное открытие: на острове много дубов, на них растут желуди, следовательно, будущее острова — в свиноводстве. Валид-Хан налил и ему.

Все эти люди исчезли у Степанова и Валид-Хана за спиной. Куда они пропадали, смотреть было неинтересно, да и незачем.

Бутылка опустела, день кончился. Бережно поддерживая друг друга, штабс-капитан и прапорщик встали, обернулись и очень удивились. За то время, что они общались, за их спинами собралась преогромная толпа людей, которая молча глядела на них, выпучив глаза и раззявив рты. Фон Лер с Давыдовым, крепко ругаясь и угрожая ятаганами, пытались выстроить эту толпу в колонну по восемь, но все их попытки успеха не приносили. Люди из задних рядов рвались вперед, чтобы лучше разглядеть происходящее, ряды передних держались стойко.

Степанов, сегодня уже в который раз, удивился, а Валид-Хан обратился к толпе:

— Ну, что, ребята, о чем толкуем?

Толпа молчала и угрюмо надвигалась.

Тогда Валид-Хан заговорил о поэзии. Он говорил хорошо, страстно и нетерпеливо, и язык его при этом почти не заплетался. Он говорил о том, что поэзия — это не рифмованные сообщения о найденных деньгах и постиранном белье, а целый мир образов и метафор. О том, что поэзия делает человека чище и добрее и вообще будит в нем лучшие человеческие качества, тогда как пьянство их губит. Он с завидной легкостью цитировал Брюона, Д'Аннунцио, Пушкина, Мореаса и, увлекшись, донес до благодарных слушателей, что только поэзия помогла Сантос-Дюмону подняться в воздух. Он говорил о поисках формы и чувстве прекрасного. А в заключение тут же сымпровизировал свое:

Вот и вечер, над островом блещет луна,

Освещая плоды мирозданья.

В этом райском краю мудра жизни волна,

Позабыты все цепи страданья.

Распахнув на ходу книги давних веков

И Вольтера клеймя лизоблюдом,

Кавалеры во фраках ведут в хлевы быков —

Дорогих куртизанок причуды.

И отринув натуру, без нимбов и митр

Живописцы болтают о цвете,

А потом, прокляв все, не жалея палитр

За очки убивают гвардейца.

Неприметно оправив манжеты свои,

Сэр Семен, интеллектом блистая,

Говорит об уроках прошедшей войны,

С двух фрейлин одежды срывая.

Под балконом орет гениальный поэт,

Пьяный вдрызг от любви к бедной даме,

И читает в ночи свой последний сонет,