Чтение онлайн

Люк на верхнюю палубу был открыт. Андрюша выпорхнул через него на верхнюю палубу и ногой выбил распорку. Тяжелая крышка люка хлопнула, придавив пальцы одному из преследователей.

На верхней палубе пассажиров не было, стояло несколько автомобилей. Слева по борту, совсем рядом, находился берег, полуостров Эгершельда. Андрюша побежал на надстройку и дернул за рычаг спуска спасательного плотика, плотик упал за борт. Андрюша побежал на корму и, не останавливаясь, прыгнул в плотик.

Ему повезло: плотик устоял под его тяжестью и не перевернулся, Андрюша не промочил даже ноги, хотя сильно ушибся при прыжке. Попов стал сильно загребать в сторону берега.

По трансляции парома неслась страшная матерная брань и угрозы, это было понятно — никому неприятно, когда у тебя из-под носа крадут дорогую вещь, но Андрюша до берега доплыл, никто его не догнал.

В этот момент выстрелила полуденная пушка. На кораблях начали отбивать полуденную склянку, и над бухтой Золотой Рог понесся мелодичный перезвон.

Он побежал по порту, потом по длинному крутому портовому трапу наверх, к остановке автобуса, вскочил в автобус и без сил упал на свободное место. Сердце разрывалось, что было делать дальше, оставалось неясным.

И пока автобус не спеша двигался мимо торгового порта, Андрюша обо всем напряженно размышлял.

День, конечно, не задался. Во-первых, на службу опоздал, а потом и вовсе ушел. Замполит прихватил, выговора не миновать. Но это ерунда, дело привычное. Во-вторых, в квартире погром, что-то искали. В-третьих — бандиты. Далась им эта тетрадь!

Но, пожалуй, Андрюша уже знал, зачем им эта тетрадь…

Неизвестно, где бы надо было бы жить Степанову и чем ему заниматься следовало, но только не на Острове. Казался он в этом похабном мирке инопланетянином — матом не ругался, мебель и фураж в дом из части не тащил, матросов не обкрадывал, в преферанс не жульничал и жен чужих, несмотря на все их ухищрения, не соблазнял. Кроме того, думать и возражать отваживался. Идиот.

Началось с того, что на очередном еженедельном совещании офицеров Степанов попросил слово и обнародовал следующий вердикт:

— Господа офицеры! У нас же совершенно небоеспособный полк! Мы все свои силы отдаем тому, чтобы с колоссальными усилиями прокормить й обуть себя и залатать прорехи в штанах и крышу над своей головой! Мы калечим молодые души и прививаем матросам стойкое отвращение к военной службе! У нас же нет никакой боевой учебы, а только постоянная ее имитация, множество докладов и отчетности об успехах в обучении и воспитании, внедрении передовых методов обучения и рапортов о достижениях обучаемых! В экипаже процветает мордобитие, воровство, пьянство, встречаются случаи половых извращений и дезертирства!

Все насторожились уже тогда, когда Степанов попросил слова. А когда он заговорил, так все просто очумели и рты в безумном удивлении пораскрывали, хотя ничего для офицеров нового прапорщик не сообщил. Первым опомнился командир и удалил Степанова с совещания под домашний арест на пять суток.

На следующем совещании Степанов опять начал обличать:

— Господа офицеры! Вся наша деятельность направлена на то, чтобы, как вы выражаетесь, «не пролететь»! Как вконец обленившийся школяр все свои помыслы направляет только на то, чтобы его не спросили, а уж если и спросили, то спасительная «троечка» будет пределом его мечтаний, так и мы желаем только такой оценки во всех сферах своей деятельности. Мы забываем, что с каждым днем запускаем предмет все больше, что с каждым днем «троечку» получить все сложнее. У нас же атмосфера взаимной ненависти и недоверия! Матросы ненавидят унтеров и офицеров, унтера — офицеров и матросов, офицеры — матросов и унтеров и командование полка. Строевые офицеры ненавидят капелланов, матросы — денщиков и писарей, и вместе с тем заискивают перед ними; офицеры рот ненавидят штабных — те платят им тем же. А если опять война?!

Командир снова удалил Степанова с совещания, опять под домашний арест, теперь уже на десять суток. Больше прапорщика на совещаниях не было: его или отправляли куда-нибудь с поручением, либо он дежурил.

Но не это было удивительно, мало ли их молодых отважных, и не таких жизнь ломает, даже командир экипажа не особо удивился такому хамству молодого офицера, почти буквально повторив слова Столыпина, сказанные им в Киевском университете: «Он станет старше, и будет таким, как мы». Но потом все происходящее вокруг Степанова приобрело весьма странный, если не сказать мистический характер.

Он как-то сразу не очень вписался в офицерский коллектив и сдружился только со штабс-капитаном Валид-Ханом.

Валид-Хан личностью был гигантского гуманистического значения (в масштабах «говенного полчка», разумеется). И матросики у него в роте были сытые, и стрелять умели. И не тащил Валид-Хан ничего из части. И уважением пользовался немалым.

Но приспособился к полковой жизни, ох, приспособился. Внимательно в лицо отца Федора смотрел, когда тот речи говорил, громко восхищался деловыми качествами командира, мог похвалить в присутствии интенданта отвратительный матросский обед. Не принимал, правда, военную службу всерьез и патриота из себя не корчил. Но, судя по всему, смирился со всем и мир перевернуть не пытался. И хоть говаривал Валид-Хан иной раз: «На Карму надейся, а сам не плошай», но, видно, сам не очень в это верил — служил себе на Острове, книжки почитывал, жалованье подкапливал, а слова: «Горек наш хлеб от слез и пота нашего» приговаривал с ухмылкой гаденькой. И только перед Степановым произносил витиеватые фразы типа «Когда летом 1860 года офицеры с транспорта «Манчжур» начали творить историю юга Дальнего Востока России и основали укрепрайон Владивосток, они не предполагали, что вершиной русской военной мысли будет наш «говенный полчок».

Сначала между этими офицерами возникла легкая симпатия, как-то незаметно они подружились и стали не просто собутыльниками или партнерами по преферансу или охоте. Это было тем более удивительно, что Валид-Хан никогда ни с кем не сближался, предпочитая держаться с людьми просто, доброжелательно, но осторожно.

— Вы знаете, Степанов, каково основное правило нужно соблюдать, чтобы нравиться людям? — спрашивал он.

— Какое же? — с интересом спрашивал Степанов.

— Не иметь с ними никаких дел.

Эта дружба даже широко обсуждалась, но постепенно к этому привыкли.

Штабс-капитан видел в Степанове не только желторотого птенца, перед которым можно пощеголять своим знанием жизни, хотя он, конечно, и пытался сдержать юношеские благородные порывы прапорщика и направить его молодую энергию с неблагодарной стези служения Отечеству в русло служения собственному брюху. Это была настоящая мужская дружба с взаимным пониманием, умными беседами и бескорыстной помощью.

Валид-Хан сначала журил прапорщика за необдуманные слова:

— Степанов, прекратите кричать, как потерпевший. Вас же не слышат. Вы кому это все проповедуете?! У них же руки, как грабельки, в глазах — «чего изволите», в уме — пожива, а в ушах — вата…

— Да не могу удержаться! — отвечал Степанов. — Вы посмотрите вокруг! Графы, князья, бароны, отказавшись от привилегий «Указа о вольности дворянства», покинули свои имения и города. На окраине Империи они служат Державе верой и правдой. Сколько их нашло вечный покой в Порт-Артуре и Мукдене! А тут такое! Знал бы Государь…

— Если материя особым образом спрессовалась и образовался наш «говенный полчок», то это — вселенская неизбежность, — пожал плечами штабс-капитан, — относитесь к жизни с должным реализмом.

Валид-Хан даже представил прапорщика Виолетте Анатольевне. Виолетта нашла Степанова «очень милым мальчиком». А прапорщик удержался от комментариев по поводу отношения штабс-капитана к женщине, хотя было видно, что таких отношений он не одобряет и Виолетту Анатольевну жалеет.

Степанов был молод, гибок и хрупок. Он употреблял неслыханные в этих краях слова, такие как «пожалуйста», «будьте любезны» и даже «не могли бы вы»; как-то на Светланской одна милая барышня, услышав его разговор с Валид-Ханом, приняла его за иностранца и даже сообщила им обоим, что «мужчины в нашем городе так не разговаривают». Внешняя хрупкость и впечатление, что это «парень не наш», постоянно вызывали у «наших парней» жгучее до зуда желание поучить его жизни. Но здесь они допускали такую же ошибку, какую допускает молодой неопытный борец, схватившийся с опытным мастером. Пыхтя и сопя, сжавшись в комок и судорожно ухватив мастера за шею, ощущает он расслабленность известного борца и предвкушает, как сейчас сломает он его одной своей силушкой. А потом глупо удивляется, сделав неловкое движение, что натыкается на стальную груду мышц и уже летит куда-то по воздуху вниз головой под смех и улюлюканье публики, собравшейся в цирке.