Чтение онлайн

— Перечисли психические качества личностей твоих нынешних нижних чинов.

— Скоты.

— Что, простите?

— Скоты, вот и все их качества.

— Воспитывать, развивать, сеять разумное, доброе, вечное будешь?

Граве поднял над головой свой здоровенный кулак и, страшно ругаясь, сообщил присутствующим, что это, по его мнению, главный инструмент в воспитательном процессе. Степанов мельком взглянул на кулак и снова уткнулся в свой опросный лист:

— Законы воспитания и обучения славных русских воинов знаешь?

Граве не знал. Не знал он, как выяснилось из дальнейших жандармских вопросов, еще многого. Не знал песен, не знал Толстого и Чайковского, не знал, как надо воевать, зачем живет, зачем в молодости женился. И многого другого. Зато и знал он многое. Знал, сколько жалованья с выслугами будет получать через пять лет, где ночью достать бутылку водки, как зажарить мясо на костре и как написать рапорт на отпуск.

Степанов взмахнул рукой, Граве исчез.

— Ну и что? — вдруг дерзко спросил Романовский. — Се человек — поганый, вонючий, живучий. Каков уж-есть. На таком уж этапе эволюции находится. Сам творит свое счастье.

— А как насчет личной ответственности за происходящее? — прервал его Степанов. — Слишком глобально? Продолжим. Пошли следующие персонажи.

И пошли персонажи. Промелькнули фон Лер с Давыдовым, Кудреватое; прошел целый строй кондукторов во главе с Мысковым; промелькнул Поконин и прочее и прочее. Но это уже было скучно, ничего нового Романовский и отец Федор для себя не открыли. Наконец Степанов прекратил этот хэпеннинг и присел.

— Ну и что? — снова дерзко спросил Романовский. — Вы что думаете, я этого не вижу и не знаю? Вы что, как Гапон, глаза мне открыть пытаетесь? Глупость какая! Да я побольше вашего знаю: кто ворует, кто берет, кто мне отстегивает и сколько. Знаю, кто нижних чинов истязает и в отношении местного населения бесчинствует. Знаю, кто доносы на меня строчит — не проживет он здесь долго. И что делать?

— Меня, между прочим, расстреляли, — сказал Степанов. — Следовательно, сентиментальной жалости и нерешительности у вас нет. Расстреляли-то вы.

— Я выполнял свой долг. Я должен был спасать полк. Вы — дурная овца. Я все сделал по закону. Не я вас судил.

— В этом-то и беда — в вашем понимании долга. Оно почему-то поощряет жадность, тупость и жестокость.

Потом Степанов сказал:

— Я ухожу, господа. Вряд ли мы когда увидимся, в этом нет особой необходимости. Но вы влипли. Будете обо мне вспоминать, а совесть будет мучить очень сильно. От этого вам уже никуда не деться. А теперь финал.

Тут же на полянке возникли бюсты Фрейда, Бетховена, Аристофана, Рафаэля, Вергилия…

— Не сотвори себе кумира — гласит известная мудрость. Но попробуйте все же прислушаться к ним, не отмахивайтесь от них под предлогом, что они не ходят строем.

Романовский, пожав плечами, двинулся к ближайшему бюсту, за ним засеменил полковой капеллан. Валид-Хан и Степанов остались у огня.

— Скоро полночь, — сказал Степанов, — мне пора идти.

— Куда? — спросил штабс-капитан.

— Дальше… Здесь я уже помог всем, кому еще можно было.

— Что-то изменилось?

— Да.

— К лучшему?

— А вот уж этого я не знаю. Это уж кому как. Прощайте, Валид-Хан. Может быть, я ещё вернусь.

Внезапно Степанов наклонился к уху Валид-Хана и прошептал:

— Под нами развалины старой церкви. Сходите туда, возьмите лопату, не пожалеете…

Степанов пошел вниз в темноту. Валид-Хан помахал ему рукой, но Степанов этого уже не видел.

Вернулся Романовский и отец Федор, оживленно переговариваясь и жестикулируя.

— Степанов ушел, — сообщил им Валид-Хан.

— Ушел… — задумчиво повторил Романовский. — Это хорошо…

Три жалких полуночника оглядели себя, смутились, разбрелись по разным сторонам поляны. Пробираться по своим квартирам в таком нелепом наряде, хотя и ночью, было обидно и унизительно. Что делать дальше, никто не знал.

Снизу раздалась разухабистая песня:

— С веселым криком идиота

Мы побеждаем города…

Далее следовал весьма непечатный текст, полный задорного солдатского юмора. Голоса приближались. Наконец на поляне появились, нетвердо ступая, три денщика присутствующих господ офицеров.

Сенька, стараясь дышать в сторону, подошел к Валид-Хану и, путая падежи и наклонения, произнес длиннющий монолог, суть которого сводилась к вычищенному мундиру командира, доставленной в данный боевой район с риском поломать ноги, руки и кое-что еще.

— Пьян! — закричал Валид-Хан, набросив мундир на плечи. — Сгною в камере, заставлю Беркли наизусть учить.

Но, немного успокоившись, сказал:

— Чтобы в последний раз. Помни, пьянство разрушает и губит лучшие человеческие качества. Ступай.

Сенька убежал. К штабс-капитану подошли господа полковые командиры. Романовский был уже в мундире, застегнутом на все пуговицы, отец Федор любовно оглядывал и оглаживал рясу.

— Штабс-капитан, объявляю вам строгий выговор, — торжественно произнес командир экипажа.

— За что? — удивился Валид-Хан, пораженный столь бесцеремонным возвращением к постылой будничности.

— За пререкание объявляю еще один, — поставил его на место Романовский, но до объяснений снизошел: — Ваш денщик пьян.

— Так точно, — щелкнул каблуками штабс-капитан. — Виноват. Устраню ваши замечания.

— Вы знаете, какие требования предъявляет истинная вера в этом вопросе? — вмешался «Органчик».

Здесь Валид-Хан привычно отключился и вернулся к действительности точно к концу речи отца Федора. Видно, к действительности он вернулся в не совсем здравом уме, потому что схватил отца Федора за грудки, притянул к себе и негромко, но страшно заговорил:

— Как вы могли?! Мальчишку, дитя неразумное… Не прощу! Убью! Убью!

Отец Федор вырвался и, глядя прямо в глаза штабс-капитана, спокойно сказал:

— Я, Заки Амирович, смерти не боюсь. Я за попадью свою боюсь и за детишек. А за себя — нет. Я с Балтийской эскадрой в Цусиме был и оторванные головы отпевал. Я погибших отпеваю, а матросики из шланга их за борт, за борт, по морскому обычаю. Грехи мои мне Господь простит. А вот мальчишку-колдуна этого я боюсь, значит, вера моя не так сильна, как нужно.

— Не бойтесь — из света он, не из тьмы…

Романовский уже спускался, осторожно нащупывая тропинку. За ним, ступая след в след — полковой капеллан.