Чтение онлайн

Сразу стало темно. Из узкого окна камеры виден только бескрайний, погруженный во тьму лес, и небо над ним, обожженное закатом, выглядит бледно-розовой стеной, а выше — далекое сероватое небо. Слышны мат, крики и какая-то возня за дверью, топот и гомон. Краски леса линяют. Весь лес выцветшего темно-сиреневатого цвета колеблется. За дверью слышен чей-то взволнованный шепот: «Офицер, а офицер, махнем сапогами? Тебе-то один хрен завтра в расход…»

Здесь ты укрыт от посторонних взоров, только суровый подгляд постового унтера; крики и топот за дверью стихают, теперь они слышны под окном камеры; какова карма, такова и Варна, или, как говорят на Руси, назвался груздем — полезай в кузовок; страдающая Россия — наедине с Богом; с каким? их так много, этих богов; что там за окном за погода? трудно сказать, погода здесь всегда неустойчивая, она подвержена переменчивому воздействию противоборствующих сил; за наглым сияньем солнца может прийти беспардонный тайфун, и ливень вымочит новейший наряднейший сюртук; черт бы побрал этих ученых метеорологов, вооруженных хитроумными приборами, предсказавших чистое небо, штиль и благотворные лучи яркого солнца; ты идешь к стене поближе и знакомишься с наскальной письменностью твоих предшественников; здесь темно и похабно, слова беспорядочно убегают прочь, а ты, глупец, пытаешься поймать их за хвост: фаллические изображения во всевозможных вариантах, схематически обрисованные женские формы, которые положено скрывать от мужских взоров; в большинстве случаев рисунки снабжены подписями, в них тоска и неутоленный телесный голод больного душой человечества; это послание всему человечеству; ищу темпераментную женщину по рублю за ночь; или — знаю шлюху на Светланской; или — хочу любую от десяти до семидесяти лет; есть и эпические и даже программные заявления: выйду отсюда — дам унтеру Федькину в ухо; или — плохо кормят; или — долой ротмистра Канарейкина — наймита мировой буржуазии; ты читаешь и перечитываешь эти надписи, но своего оставить не хочешь — зачем? снова темпераментный шепот за дверью: «Офицер, а офицер, махнем шинелями?»; много лет назад ты самым страшным наказанием считал изгнание с родной земли и необходимость всю жизнь прожить в одном городе; ты неспешно осматриваешься, производя реестр своего последнего прибежища в этой жизни; две скамьи, стол, на столе потертая, захватанная Библия, половина листов вырвано, на скамье шинель; все? нет, еще полотенце, серое от грязи; ты снова и снова вспоминаешь все унижения и оскорбления, пытаясь вызвать в себе ненависть и злобу, но ничего не получается — только бессилие и растерянность; выпить еще самогоночки; за дверью кто-то наяривает на гармошке и пьяным голосом орет: «Раскинулось море широко»; идиотская плебейская песня, рифмованное сообщение; заткнись, дурак; черт, не умолкает, он что, все куплеты знает? слава богу, умолк; жизнь состоит из последовательности изо дня в день повторяемых действий; закуриваешь папиросу и с наслаждением затягиваешься; твое время сейчас никто не считает; ты остался в блаженном забвении: а завтра? приговоренный, застегните верхнюю пуговицу и поправьте головной убор; одну минуту, господин палач; позади остаются утехи, не спетые любовные песни, не созданное философское учение и не рожденные дети; начнем писать жалобу и прошение: слова идут тяжело, мысли путаются; ну вот, теперь невидимый певец завел «Варяга»; еще самогоночки, потом опять сигаретку: вообще-то пить и курить вредно, надо бы бросить; после стаканчика становишься вдруг оптимистом, как человек, который полагает, что вся жизнь у него еще впереди; пахнет сивухой и хлоркой; не забыть забрать у Чухлова долг, Мысков может и подождать; ты вспоминаешь, что случится завтра и усмехаешься: Мыскову будет обидно, Чухлову и здесь повезло; что там в бутылке: есть еще? старый раб берет тебя за руку и ведет в комнату к небольшой металлической коробке; в коробке две голодные крысы, пойманные несколько дней назад; дно коробки устлано крысиным пометом, крысы щерятся и бросаются друг на друга, безобразный визг и удары двух омерзительных тел о стенки коробки; ты инстинктивно отводишь взгляд, не в силах вынести ужаса и отвращения, но раб твердо кладет тебе руку на затылок и заставляет смотреть, как, наконец, одна крыса поедает другую; побеждает сильнейший; слабому жить незачем; будь сильным, малыш; папа, а девочек можно бить? нужно, сынок; грубые ласки рабынь, жесткие ложа; еще сигарету; закрыть глаза и проснуться в Ливерпуле; шум большой судоверфи, сумбур множества языков; твои руки черны и сбиты до ссадин тяжелой физической работой, после работы ты идешь в паршивый кабак и напиваешься до бесчувствия, ссоришься из-за проститутки с русским матросом с английского парохода, бьешь его ножом в живот и попадаешь в ливерпульскую тюрьму; жизнь идет по кругу; открываешь глаза и оказываешься в тюрьме русской; в коридоре гул голосов, идет проверка; ты читаешь вслух по памяти непревзойденный сонет: кифара и арфа, сладкая музыка; открывается дверь, тебе забрасывают матрас, подушку и одеяло; «Осужденный на месте?» — «Так точно, ваш благородь!»; да пошли вы все! еще стаканчик; первая и самая сильная любовь; безумно красивая барышня по имени Виолетта: фи, говорят твои товарищи юнкера, жидовка; сногсшибательное юнкерское лето, тебя ждет в Бухаре мать, а ты фланируешь по Петербурге с Виолеттой; Хан, голубчик, говорит тебе твой друг, старый еврей Яша Бергер, темный делец и художник, у вас будут очень красивые дети, от поцелуев детей не бывает, думаешь ты, но не расстраиваешься, у вас все впереди; Валид-Хан, в нашем полку не принято представлять жидовку; где-то я ошибся: можно было жить красиво, сколько возможностей упущено из-за лени, из-за дурацкой добропорядочности; что-то сердцебиение никак не затихает; все еще можно изменить, начать сначала; и вдруг с особой ясностью понимаешь, что ничего не изменить; можно, можно, завтра мой дух примет другую телесную оболочку и начнется новое бытие; да пошел ты со своими сказками об атмане и брахмане; бежать, я начну новую жизнь — чистую, возвышенную; что же я наделал?! тоже мне исусик; козел вонючий! часовой, а позови ко мне капеллана; дам ему по башке, сниму рясу и бежать; эй, осужденный, капеллан велел сказать, что если ты хочешь ему по ряшке настучать, дык ты не надейся; часовой пусти в уборную; в камере параша, туда и ходи; ты ищешь утешения в том, что напеваешь «Strawberry Fields Forever», но утешение, конечно, слабое; ты ложишься на скамью и покрываешь себя самыми немыслимыми и непристойными ругательствами; ты доходишь до крайней степени отчаяния; и вдруг открывается дверь, а на пороге Степанов; он держит в руках твои штабс-капитанские погоны; я слышу ваши мысли, штабс-капитан; идите и живите себе с богом; ты хватаешь погоны и ходу, милые, ходу из этой тюрьмы; ты бежишь по темной дороге к дому; бежишь со всех ног, где-то потеряв фуражку, подальше, подальше от гиблого места; тайфун ревет и завывает, ломает верхушки деревьев и рвет провода; ты мокрый с ног до головы, ливень хлещет; ничего, ничего, это мелочь; я начну все сначала; домой, домой; сзади слышен шум самод-вижущего экипажа, чудесного новомодного изделия нижегородского автомобильного завода; там в теплой кабине сидит начальник гарнизона; может, подвезет? господин штабс-капитан, застегните пуговицу и наденьте головной убор; автомобиль уезжает; ты снова один на темной дороге; бежать, бежать, бежать…

«Бежать, бежать, бежать», — думает капитан-лейтенант русского флота Андрей Попов и бежит, бежит, бежит. «Уйду от Лисы», — проносится у него в голове.

Не ушел.

Его догнали, несколько раз хорошенько приложились, посадили в машину.

Попова привезли к какому-то сооружению Владивостокской крепости. Присмотревшись, Андрюша узнал: Спортивная гавань, значит, они на батарее Безымянной. Он был когда-то и здесь, вспомнил ее устройство — бетонный массив на 9 орудийных барбетов и два отдельных блока, две 57-мм пушки Норденфельда, дальномерный павильон, один блок для скорострелок. Центр города — идеальное место для музея.

На входе в батарею висела вывеска «ТОО Эксплуатационная контора Владивостокской крепости». «Ну вот, и у этих легальный бизнес, — подумалось Андрюше. — Пропала батарея. Все украдут, пушки распилят, продадут…»

А потом его вели в глубь батареи в хорошо отремонтированный кабинет. Там били, выспрашивали про тетрадь, снова били, пока, наконец, они не послушались его и не включили радио. И когда они услышали про то, что «…офицер Тихоокеанского флота Попов передал в дар краевому музею ценные документы, проливающие свет на судьбу золота чурчженей», они просто утратили те немногие остатки человеческого, что наверняка в них когда-то были, набросились на Попова и стали его избивать.

— Люди! — кричал им Андрюша, корчась от боли. — Что же вы меня так?! Соотечественники! Ведь война начнется — в одних окопах лежать будем, на одних кораблях тонуть будем!..

Но соотечественники не слушали его. Они били его, упавшего, ногами все сразу.

Андрюше немного повезло — он лежал спиной к стене, и поэтому по почкам его не били. Он закрыл голову руками и прижал колени к груди, но это помогало мало, все равно было больно.

И успел Андрюша простить и друга бывшего Ноткина, и Титкина, и даже всю нечисть, с которой он сталкивался весь день. И молился он всеми молитвами, хотя слов ни одной не знал, даже «Отче наш».

А потом ему все виднелись встревоженные лица жены и сына — чувствует она, голубушка, что нехорошо ему.

Но вот и их лица пропали, и чудилась Андрюше только оторванная рука старшего матроса Савкина, обхватившая его шею.

Валид-Хан без сил упал на лавочку возле своего дома. Он громко застучал в дверь, хриплым голосом позвал денщика. Тот не отзывался, вероятно, спал.

— Семен, скотина, туарег, верблюд, — изо всех сил заорал штабс-капитан.

Дверь отворилась, вышел недовольный заспанный Семен:

— Тута я. Чего ругаться-то…

— Дай воды, Санчо.

Семен принес в ковшике воды, Валид-Хан жадно стал пить. Напившись и успокоившись, он приказал:

— Возьми на столе книгу амбарную, перо и чернильницу. Да оденься, пойдем кое-куда. Чернильницу не опрокинь. Лампу возьми…

Через пять минут Семен вышел из дому, и они пошли по тропинке в направлении Второго Городка. Тайфун продолжал свирепствовать, ветер сбивал с ног, дождь шел непрерывной стеной, путники промокли мгновенно. Они шли довольно долго, Валид-Хан думал о своем, потом прислушался к причитаниям денщика.

— Чего по ночам шляемся? Ладно бы по бабам, а то все пустое. И ходим, и ходим…

Штабс-капитан даже не стал останавливать эти страдания, они уже пришли.

Целью их перехода был дом поручика Румянко. Валид-Хан громко постучал в дверь. В окно кто-то выглянул, и почти сразу из дому вышел уже одетый поручик.

— Что случилось? — затараторил он. — Бой? Тревога?

— Не беспокойтесь, поручик, — ответил Валид-Хан. — Мы на минуту.

Штабс-капитан присел на лавочку, Румянко примостился рядом. Валид-Хан положил на колени амбарную книгу, положил на неё листы бумаги, протянул перо поручику:

— Подпишите, господин поручик. Это — прошение о помиловании, это — кассационная жалоба на формальности известного вам процесса.

Румянко стал читать, выражение патриотической готовности на его лице сменилось выражением патриотического негодования.

— Я не стану этого подписывать! — заявил он. — На прошении о помиловании не нужна моя подпись. А процесс был справедливым и честным.

Валид-Хан спрятал прошение о помиловании в амбарную книгу, жалобу оставил. Спокойно заговорил:

— Вы отвергаете мою просьбу и просьбу осужденного на казнь с таким негодованием, как будто я обвинил вас в педофилии. Чего вы боитесь? Имеете полное право на любую жалобу.

— На любую, да не на такую…

— А как жизнь ваша проистекает? Все хорошо?

— Вы мне угрожаете, штабс-капитан?

— Нет, просто интересуюсь. Какие проблемы?

— Деньги нужны. Есть альтернативный проект застройки моего дворика.

— Какой проект? Альтернативный?

— Крышу нужно перестелить и туалет переставить, а то старый у черта на куличках, пока зимой добежишь, все отморозишь. И хотя капиталовложения нужны небольшие, никто пока не клюнул.

— Кто не клюнул?

— Денег нет, говорю.

— Может быть, я могу выступить в качестве вашего мецената с учетом моих возможностей?

Поручик замахал руками:

— Что вы! Я просто так сказал! Еще выгонят со службы и сошлют куда-нибудь в Сибирь.

— А в Бога вы веруете? Как насчет воздаяния за дела наши?

Но поручик уже был у двери дома. Обернувшись, он строго сказал:

— Господин штабс-капитан! Вы иноверец, и тему веры христианской я попрошу вас не затрагивать.

Румянко взялся за ручку двери, и в этот момент Валид-Хан бросился к нему и, схватив за ворот, оттащил за угол дома. Там штабс-капитан сбил поручика с ног, завернул руки за спину.

— Смертельная борьба барину, — объявил штабс-капитан. — Болевой прием на руку.

Поручик застонал, а Семен бросился в кусты, и уже оттуда донеслись его слова:

— Ничего не знаю, ничего не видел. Живот прихватило, сидел в кустах, гадил…

А штабс-капитан негромко говорил поручику на ухо:

— А я хотел бы все же поговорить о вере. Нам кажется, что Бог не контролирует нашу жизнь. А более всего нам кажется, что он обязательно забудет нам дать то, что так важно и необходимо для нас. Причем, мы, конечно, сами решаем, что для нас наиболее необходимо. Мы привыкли думать о себе, как о верующих, раз мы верим в Бога. Но «и бесы веруют». Мы же становимся верующими, когда начинаем доверять Богу! Вам надо учиться доверять Ему. Что Он контролирует вашу жизнь. Раз Бог привел меня к вам этой ночью, значит так необходимо. Пусть эта ситуация послужит для вас уроком. А сейчас вам нужен духовный наставник, старший товарищ, который поможет вам разобраться с собой, и своими отношениями с Богом и людьми, кто будет молиться о вас. Сейчас я ваш наставник. Подпишите документ.