Чтение онлайн

Когда-то подобную коробочку я хотел преподнести одной… странно, теперь казалось, это промелькнувшее в мыслях и тотчас же испарившееся воспоминание принадлежит кому-то другому.

Девушка медленно перевела взгляд на меня, едва разлепив губы, произнесла: «Что это? Это мне?» — и еще нечто не успевшее оформиться в слова: почему я, за что, сколько мне это будет стоить, и еще совсем пока неразличимое — о том, что же все-таки находится в бархате. Я коснулся пальцем ее губ, заставляя замолчать. Коробочка открылась сама. В лучах заходящего солнца, а время только-только перевалило за половину восьмого (19:31:41, как подсказало мне мое вторжение с безукоризненно никчемной точностью), в мягкой подушечке утопало колечко белого золота с бледно-голубым бриллиантом в семь карат, вплетенным в чашечку цветка. Узор был необычайно тонкой ковки — чашечка переходила в колечко-стебель неведомого растения, какого-то вьюна, оплетшего самого себя; этот образ создавался в те мгновения, когда девушка открывала коробочку, и окончательно сформировался, едва первый солнечный луч блеснул на гранях алмаза и мягко отразился в белизне благородного металла.

Девушка неслышно ахнула. Несколько секунд полюбовавшись блеском бриллианта, отразившегося в ее голубых глазах, она торопливо захлопнула коробочку и вытянула руку, желая вернуть бесконечно скромный для меня, но немыслимый для нее дар. И, пытаясь отдать, сопротивлялась себе самой, понимая, сколь красиво смотрелось бы колечко на ее руке… Но как же она сможет носить эту немыслимую роскошь, в чем и куда она пойдет с ним, и что наденет на себя при этом, и… главное, на какой палец стоит его примерять? — или, хорошенько поразмыслив, все же стоит не надевать, а… Но на все вопросы могла найти ответ лишь у себя самой — я уже уходил, я удалялся, а бежать следом, выспрашивая, выискивая ответ в моих словах, взглядах, жестах, девушка не решилась. Не я запрещал — так подсказало само девичье сердце, внезапно узревшее лучик света в той темноте, где пребывало последние пять лет. И она стояла спиной к мраку, прежде незыблемо окружавшему ее, непреодолимому мраку, поглощавшему, засасывающему по крупицам, по каплям, никогда не отступавшему, затянувшему в беззвучные омуты одиночества и пустоты, пустоты душевной и физической, внутренней и внешней, этой страшной черной пустоты, с которой с каждым днем все тяжелее, все бессмысленнее бороться. И только чудо…

Мой властитель спросил, о какой пустоте я мыслю; лишний раз я утвердился в мыслях, что владыка не притронулся к моему загнанному ныне в угол сознанию и во мгновения входа своего бережно отодвинул его подальше, дабы сохранить в неприкосновенности — до тех пор, пока не спросил о пустоте, а я не согласился открыться ему, этим отвечая на безмолвный вопрос и все возможные последующие вопросы, которые он задаст обо мне и мире, в котором пребывает его избранник.

— Но прежде напомню: ты пожелал, и твоего чуда больше не будет, — заметил мой властитель; я лишь пожал плечами, более ничего не могши ответить ему. Тем паче он знал все возможные мои слова — но в этот единственный момент, я мог сказать, что пойму свои слова глубже него.

А затем он проник в мою сущность: с ураганной быстротой передо мной представали все прежние переживания, волнения, страсти, чувствования, ожидания и тревоги, все мысли, все картинки далекого и близкого прошлого, от самого явления на свет и вплоть до той минуты, когда я стал мять фотоаппарат в пальцах, — весь калейдоскоп сей промелькнул и тотчас исчез. Счастье, что этот порыв длился недолго, иначе я не смог бы устоять под его натиском; я покачнулся и, если бы не помощь самого властителя, упал бы к ногам спешащих людей. Властитель вычерпал меня до дна, проникнув в те закоулки моей души, до которых я не смел добраться, и воскресил их предо мной, постигнув мой мир и явственно увидев ответ на недавний вопрос о пустоте, о том, что я скрываю под покровом этого эвфемизма: бедность, которой страшился больше, чем чего бы то ни было. И от которой единственным спасением своим почитал ту «еретическую» работу, за коей меня и застал властитель, и в том самом образе, который, как мне казалось, приносил больше дохода, а значит, уменьшал вероятность возвращения к полуголодной юности, к тем дням… Впрочем, все это уже было в странно вспоминаемой прежней жизни.

Он отпустил меня, я еще раз вздрогнул, обретая собственную возможность стоять на ногах, и услышал его слова:

— С кольцом вышло достойно для твоего чуда, — он сделал ударение на слове «твой» и продолжил: — Но нам уже некогда и незачем останавливаться. Пора исполнять задуманное.

Я молчал, погруженный в размышления. Сколь приятно ощущение избранности: и пусть тебя избирают по необходимости, как единственного в данный момент в данном месте человека, способного эффектно и непринужденно свершить задуманное повелителем; пусть после этого моя сущность, возможно, перестанет существовать за ненадобностью; пусть я сольюсь безвозвратно с неведомым и в нем исчезну — и, несмотря на все эти «но», я был взволнованно счастлив свершившимся и радостно взбудоражен предстоящими свершениями. Пересекая по «зебре» площадь Пречистенских ворот и выходя на лестницу перед храмом Христа Спасителя, я был готов ко всему и на все. Как и было задумано свыше.

У самого храма стояло множество машин — не только прихожан, но и прессы, а также дежурили два «Газика» милиции и карета «скорой». Да и у дверей толпилось народу преизрядно: в эти минуты внутри свершалось нечто из ряда вон выходящее. Именно то, к чему меня постепенно подводил властитель, к нужному сроку вхождения во храм, который, как я ощутил, как раз наступил. Девятнадцать сорок по Москве, сегодня, месяца, лета…

Я поднялся по лестнице, не совсем обычно для человека, не касаясь ступеней, и поспешил к дверям, пока еще не замечаемый городом и миром, лишь слыша обрывки взволнованных голосов, обсуждавших происходящее там, в храме, за закрытыми дверями. Отворил их и вошел, снова закрыв за собой. Лишь одна камера прельстилась отворяющимися вратами, но я стер из ее памяти этот снимок. А затем, вернувшись в зримое земное обличье и применив чисто земные навыки орудования локтями в людской массе, протиснулся ближе к алтарю, мимо верующих, неверующих, любопытствующих, туристов, журналистов, представителей власти, депутатов и просто карманников. Ближе и ближе, покуда носками ботинок не уткнулся в ступени, возводящие на ослепительно сияющий в свете свечей и софитов алтарь.

Впрочем, он был уже занят. Не священником, какой-то мужчина в белых одеждах, исходя из ситуации, более напоминающих смирительную рубашку, стоял, прикованный тяжелыми цепями к алтарю, и, потрясая оными, вещал на весь храм. Гулкий голос его отдавался от стен, падал со сводов потолка, из-под барабана главного купола, подавляя окружающих. Сей лжепророк лжепророчествовал о предстоящей буквально вот-вот катастрофе, о неисчислимых несчастьях, о войнах и засухах, землетрясениях и наводнениях, о конце старого мира и скором наступлении Страшного суда, где всем, всем воздастся за грехи их. Милиция, в большом числе пробившаяся к алтарю, довольно робко мяла фуражки в руках и с грехом пополам сдерживала люд, набившийся в храм и в ответ усердно напиравший на стражей порядка: с богохульной руганью, с молитвами, с мольбами о спасении, с яростными требованиями изгнать нечестивца, с просьбами о благословении и призывами очиститься и предстать пред небесным престолом в кротости и смирении. Священник, оттертый было массой, снова попытался пробиться к лжепророку — не получилось; тогда он плеснул на него святой водой. В ответ тот плюнул, весьма метко, и это было воспринято достойным откликом всеми противоборствующими сторонами, ибо они разом загудели и возжелали идти уже не на приступ алтаря, а друг на друга. Именно в этот критический момент на алтарь выскочил я, преображенный, в костюме-тройке и галстуке-бабочке, и, подобравшись к лжепророку поближе, достал микрофон и откашлялся в него, привлекая всеобщее внимание.

Немедленно свет софитов переместился на меня, и я заговорил:

— Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Внука Своего единородного, чтобы всякий верующий, хотя бы в Него, раз уж не в Сына, не погиб, но имел жизнь вечную. — Я оглядел замерший в немом изумлении храм. — Ибо не послал Бог Внука Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него. — Снова в ответ гробовое молчание. — Вы смущены, друзья мои, а это значит, что мои слова не очень подходят для сего пророка?

Я обернулся к прикованному. Лжепророк, замерший было вместе со всеми, успел сообщить, что он не Внук Божий, а, напротив… как в этот момент я оборвал его речи взмахом руки.

— Да, не подходят. Тем более раз он сам говорит об обратном. Но тогда что же делать самозванцу, вещающему о деяниях, разуму человечьему недоступных, в доме… ну, не совсем Божьем, принадлежащем одной компании, не буду делать ей рекламу, но, тем не менее, месте богоугодном и молитвотворном. Полагаю, присутствие оного здесь лишь разжигает страсти и потворствует дурным намерениям. Так удалим же его за ненадобностью от гнева небесного, да и вообще от грехов подальше.

В этот момент с лжепророка посыпались, превращаясь в прах, тяжелые цепи. Милиция, обрадовавшись возможности сменить их на свои браслеты, рванулась вперед, но тут же остановилась. Ибо в этот миг лжепророк с испуганным вскриком вознесся над алтарем, нервно суча конечностями. Царские врата с отрепетированным зловещим скрипом открылись, лжепророк повернулся головой вперед и устремился в них со всевозрастающей скоростью. Дальняя стена храма отверзлась — возможно, некоторым показалось, что лжепророк пробил ее своим чугунным лбом, — и тотчас по его пролету, закрылась сызнова, скрывая картину снижения мужчины в белом балахоне прямо у кареты «Скорой помощи», возле неспешно покуривающих врачей, коим не надобно было объяснять, что делать с внезапно появившимся пациентом.

Народ, увидевший чудесное исчезновение скоропалительного кумира одних и объект ненависти других, еще с минуту молчал, ошарашенный начавшимися чудесами, а затем, переведя дыхание, возопиял ко мне с требованиями объяснить происходящее; гул множества голосов, слившихся воедино, буквально сотряс храм. Священник тем временем подкрался с новой порцией святой воды. На всякий случай он запасся количеством куда большим, чем предназначалось лжепророку', — меня он собирался облить из ведра. Я немедленно вычислил и обезоружил священника и на всякий случай перекрыл автоматически освящаемый водопровод. А за неспортивное поведение, как объяснил собравшимся, удалил его из храма на улицу, остыть немного — служитель культа исчез, дабы в тот же миг появиться у стилобата и броситься обратно к дверям. Впрочем, его новое появление не мешало мне больше, ведь я уже начал речь.

— Друзья мои, — снова воззвал я к собравшимся, перекрывая гул, шум, восторженные крики, испуганные вскрики, приводя в чувство упавших в обморок от духоты и начавшихся чудес. — Что видели вы здесь, братья и сестры? Чудо? Нет, лишь только изгнание лжепророка из храма по делам его. Богу не надобно чуда, чтобы доказать силу и славу Свою; более того, Господь, чудеса сотворивший, становится рабом сих чудес пред лицом сотворенных им. А потому, говорю я вам, друзья мои, более нет и не будет чудес от Бога; все чудеса, что отныне станут твориться в этом храме, все они от человека. Страна наша избрала демократический путь развития, — народ зашумел, — ну хотя бы по конституции, — шум стих. — А что может быть демократичнее нового права, дарованного свыше: права на чудо! Вдумайтесь, друзья мои, Господь Сам отдает вам то, о чем просили Его с начала времен; так воспользуйтесь же этим правом отныне и во веки веков!