Чтение онлайн

— Да не простая она: вечно эти стихи, да и дочка какая-то изломанная, несовременная. Выставит на тебя свои очки и все больше молчит, в отличие от матери.

— Хватит ворчать: одна говорит, другая молчит — ты всегда недоволен.

В половине десятого все собрались на террасе, не было только Татки и внучки Лизы, которая еще спала. Только начали пить кофе, как из сада на террасу с пучком желтых одуванчиков поднялась Тата.

— Ну, конечно, с букетом желтых цветов и печалью во взоре, как булгаковская Маргарита, — съязвил Петр Борисович, увидев поднимающуюся по лестнице гостью.

— Тетя Лида, там какой-то человек все ищет дачу Пахома Николаевича Праховщикова. Может быть, вы знаете?

— Кого? Это же мой дядя, бывший хозяин дачи. Позови-ка его! Это тот, что у калитки?

Татка сбегала за незнакомцем, и вскоре на террасе появился молодой человек. Был он странен своей худобой и одеждой: лицо чуть загорелое, но под загаром проглядывалась болезненная бледность; правую щеку уродовал красноватый свежий шрам; глаза глубоко запавшие, тревожно-потерянные. На нем был серый поношенный костюм, нелепые, неестественно белые полуботинки, а в руках небольшой старомодный чемоданчик с ободранными краями. Он с таким удивлением разглядывал цветные витражи, сидящих за накрытым столом людей, и только когда его глаза встретились с глазами Лидии Васильевны, лицо просветлело, он метнулся к хозяйке дачи: «Мама?!» — и сразу осекся. Что-то давно забытое, из детства, повеяло на Лидию Васильевну: когда-то она уже видела эти ассиметрично скошенные скулы, эти глаза когда-то смотрели на нее.

— Простите, вы кого ищете? — не выдержал Петр Борисович.

— Марию Александровну Суворову. Чья это дача?

Говорил пришедший медленно; впечатление было такое, будто его только что разбудили и он никак не может сообразить, где находится.

— Мария Александровна Суворова умерла пятнадцать лет тому назад, а я ее дочь Лидия. — Уже какой-то холодок, испуг от невозможного предположения зародился в сердце Лидии Васильевны.

— Как умерла? Где я, в конце концов, нахожусь? А Пахом Николаевич Праховщиков?

— Пахом Николаевич, мой дядя; умер десять лет тому назад.

Молодой человек выронил чемоданчик и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Такая затравленность и мука были в его глазах, что Лидия Васильевна бросилась к нему. Пришедший медленно повернулся, как бы собираясь уйти, сделал шаг к двери и вдруг рухнул на пол, потянув за собой плетеный стул. Все вскочили. Незнакомцу терли виски, брызгали в лицо водой, но он лишь глухо стонал и не открывал глаз. Послали Витюшку на соседнюю дачу за знакомым доктором. Пришедшего положили на кушетку; Лидия Васильевна, такая же бледная, как странный молодой человек, не отходила от него, смачивала его лоб холодной водой, растирала руки. Она уже знала, поняла, кто это, и верила и не верила в возможность случившегося чуда. Пришел врач, осмотрел потерявшего сознание, сказал, что это обморок, почти шок, и сделал ему укол. Молодой человек затих; казалось, он спит, но лицо почти не разгладилось, все та же мука в углах сжатого рта и у запавших висков. Лидия Васильевна, выйдя в другую комнату, открыла его чемоданчик и, осмотрев содержимое, твердо сказала Татьяне Сергеевне:

— Ты знаешь, кто это? Это мой брат Сергей наконец вернулся с фронта Великой Отечественной войны.

Начало мая выдалось холодное и дождливое, но ожидалось, что на девятое тучи разгонят и парад пройдет, как обычно, при ясной погоде. Несмотря на ненастье, на праздники всей семьей выбрались на дачу, да еще гостей прихватили.

Было начало десятого утра, однако все еще спали — вчера допоздна засиделись, смотрели по видику смешную итальянскую комедию, а потом долго болтали, вспоминая старые итальянские картины.

Сергей один сидел на террасе; было очень тихо — похоже, спала не только их дача, а весь поселок. Одиночество успокаивало, приглушало боль, что теперь все время давила сердце. Прошел год с момента его возвращения домой, но он так и не привык, не принял нового мира, где ему теперь приходилось жить. Почему именно с ним произошел этот кошмар, это наваждение — это страшное перемещение. За что ему такое наказание? Никто — и он сам — не может по-настоящему осознать, понять этот фантастический кульбит во времени, но это реальность, факт, не чья-то злая шутка. Давно умерли мама, дядя Пахом; его сестренка, которую он оставил пятилетней крохой, превратилась в пожилую женщину, у которой уже внуки, а ему по-прежнему двадцать один. Но мир, в который он попал, оказался совсем другим, незнакомым, отторгающим его и не принимаемым им самим. Все другое: законы, мораль, взгляды, мысли, а главное — люди. Его теперешние современники оказались непонятными, враждебными ему по духу существами. Одна Лида, только с ней он может подолгу говорить, ее трогают и волнуют его рассказы о пережитом за годы войны, мучает его неприкаянность; Тата светлеет лицом при виде его, да еще, пожалуй, Витюшка, как ни странно, тянется к нему — и... все. Остальные — как с другой планеты, иногда даже думается, что, случись такая беда — попади он в плен и окажись где-нибудь в Германии сороковых годов, — ему не было бы так обнаженно одиноко; тот мир был бы понятнее и ближе. Особенно неприятен шурин. Вот и сейчас — одно его покашливание уже вызывает раздражение. Петр Борисович все в тех же полинявших штанах явил себя весеннему утру — выполз на террасу в сопровождении Лидии Васильевны.

— Сереженька, ты уже встал? Сейчас я сделаю кофе.

— Не надо, Лидуш. Я поднимусь к себе наверх, посмотрю парад.

Когда Сергей вышел, Петр Борисович не выдержал:

— Слушай, Лида, неужели ты в самом деле веришь во все эти хитрости со временем. Этого ведь не может быть, потому что не может быть никогда. Я все думаю: никакой он не брат, а просто самозванец, бандит какой-нибудь, который решил у нас таким образом отсидеться.

— Ты опять за свое. Я не знаю, как там со временем, но знаю точно: это действительно мой брат, вернувшийся с войны. Бедная мама, сколько она тогда его искала, ведь он заезжал к нам на квартиру: там его гимнастерка осталась. Она и умерла рано, все переживала, мучилась судьбой пропавшего сына.

— Не знаю, — Петр Борисович пожал плечами, — но тип он неприятный: молчит все время, смотрит волком, кашляет подозрительно, еще завезет нам туберкулез.

— У него осколок в легких, потому и кашляет. Посмотрела я бы на тебя, случись такое с тобой: после всех ужасов войны оказаться в совершенно ином мире.

— Да я что! Я же достал ему по твоей просьбе фальшивые документы — как иначе объяснишь его появление, работать устроил в нашу автомастерскую, — пробубнил Петр Борисович.

Сергей, поднимаясь на второй этаж, слышал весь разговор сестры с мужем. Может быть, действительно он — это не он, но вот под кроватью его старенький чемоданчик, его орден, его медали. Почему ему так трудно жить среди его сегодняшних современников; просто нет сил привыкнуть. По ночам все снятся взрывы, переправы через Днепр и Вислу, во сне он все еще стреляет, выносит из-под обстрела своего уже мертвого друга Колю Лесенкова. Тоска, страшная, прессующая, все время давит грудь.

Сергей включил телевизор — с новой техникой он освоился гораздо быстрее и легче, чем с людьми. Красная площадь, она одна только и знакома, а Москва, город его детства с кривоватыми переулками, греющими сердце своей уютностью, изменилась до неузнаваемости.

Парад: идет новая военная техника, танки. Сколько раз ему снилось, что он пытается подбить наползающее чудовище, как тогда в Белоруссии. Везут огромные, хищно нацеленные ракеты. Если бы они были у нас тогда, в военные годы, может быть, не пролилось столько крови, а впрочем, возможно, пролилось бы в сто раз больше — у фашистов должно было быть что-то подобное. Парад закончился, пошли ветераны. Сергей напряженно всматривался в экран: держатся, но идут с трудом, деды, а не те, молодые, кто воевал с ним рядом. Третий Белорусский фронт, его дивизия, нет ни одного знакомого лица, да впрочем, при переправе через Вислу от их полка почти ничего не осталось, а пополнение пришло, когда он был в госпитале. Надо ехать в Москву, прямо сейчас: говорят, в скверике у Большого театра до сих пор встречаются ветераны.

Накинув куртку и стараясь не шуметь, он спустился вниз и незаметно выскользнул из дома; впрочем, можно было не проявлять такую осторожность — никто бы не спросил, куда и зачем он идет: Лидия Васильевна тщательно оберегала его независимость, даже себе не позволяла проявлять ненужное любопытство, по-матерински чувствуя, как брату неприятен повышенный интерес окружающих. Однако у калитки Сергей столкнулся с Татой — она будто караулила его.

Эта девушка с бледным лицом, всегда без косметики, с откинутыми на левую сторону светлыми волосами, слегка вьющимися у висков, с затеняющим глаза отсветом стекол очков, несмотря на некоторую анемичность внешности, обращала на себя внимание именно своей несовременностью. Сергей, часто сталкиваясь с ней то дома, то на даче — Татьяна Сергеевна с дочерью были почти членами семьи Варенцовых, хотя это и раздражало Петра Борисовича, — не мог не почувствовать приглушенного очарования этой всегда молчаливой молодой женщины; не отметить изящества ее невысокой фигурки, скорее, из девятнадцатого, а не двадцатого века. В отличие от его теперешних современниц, отторгающих своей разнузданностью и агрессивностью, Тата, наоборот, некоторой пугливостью в отношении людей все более и более привлекала Сергея; кроме того, он остро чувствовал ее ответный интерес. Она вызывала у него ассоциацию с трепетным зеленым листочком — засветило солнышко, и он, глупый, доверчивый, начал разворачиваться, раскрываться, разрывать тугую почку, приветствуя весну; но потом захолодало, и он так и остался полуразвернутым. Встречаясь, они иногда болтали, неожиданно для самих себя открываясь перед собеседником, несколько раз вдвоем выбирались в консерваторию, на концерты. Однажды она случайно или нарочно — это так и осталось для него загадкой — приехала вслед за ним на пустую дачу. Днем они отправились в зимний лес; гуляли, о чем-то говорили, неожиданно для Сергея легко перепархивая с темы на тему; стряхивали с согнутых тоненьких стволов слишком тяжелые снежные пласты, а под конец, развеселившись, затеяли игру в снежки и упали на скользком скате. Смеясь, Сергей принялся стряхивать с нее снег, она сняла очки, и Сергей вдруг увидел ее глаза: серо-голубые, с фиалковым отливом, в обрамлении прямых неровных ресниц. Они, казалось, заглянули в самое его нутро; заглянули осторожно, мягко, по-матерински, прощая все нелепости и червоточины, что увидели там; заглянули, сопереживая и успокаивая. Еще совсем близко были ее губы, яркие на бледном лице, полураскрытые, ждущие, и он, не удержавшись, наклонился и припал к ним, а они страстно ответили ему, да так, что Сергей почувствовал вкус крови, просочившейся из трещинки на нижней губке. Ночью Татка, оставшаяся ночевать, поднялась к нему наверх, но он, услышав ее шаги, одновременно желая и не желая ее, испугавшись банальности ситуации, нарочно громко щелкнул замком, запирая дверь своей клетушки, но пять минут спустя, не в силах подавить вспыхнувшее желание, сам спустился в гостиную с открытой, зовущей дверью. Его ласки были бессловесны, почти грубы, но Татка подчинилась ему во всем, млея и пылая в его неуклюжих руках. Она заснула, а Сергей лежал рядом, и беспокойство и недовольство нарастало в нем, а еще его уже терзало чувство вины перед этой женщиной-девочкой, так доверчиво бросившейся в его объятия, объятия странника во времени. Да, он — пленник времени, которое оторвало его от тех, с кем он родился и рос, и послало в далекий чужой мир. Под утро он потихоньку встал, оделся и уехал в Москву. Больше на дачу зимой, когда он был один, Тата не приезжала.

Увидев спускающегося по лестнице террасы Сергея, Тата довольно решительно преградила ему путь.

— Ты куда-то собрался?

— Поеду в Москву, хочу посмотреть на встречу ветеранов у Большого, может быть, кого-нибудь узнаю.

Он сам не понял, почему вдруг открылся перед ней, но она уже воспользовалась его порывом:

— Можно мне с тобой?

— Нет, — твердо сказал он, и Тата сразу сникла, уязвленная его резкостью.

— Ты извини, — он попытался смягчить свой отказ, — но сегодня мне лучше побыть одному, — и, не оглядываясь, заспешил на станцию.