Чтение онлайн

Сейчас он снова наденет серый костюм, заберет свой фибровый чемоданчик, вон он стоит под кроватью, и уйдет с этой набитой людьми и техникой дачи, из этого суматошного, недоброго сегодняшнего мира, уйдет, чтобы попытаться сделать обратный прыжок во времени — он давно уже обдумывал такую возможность. Вот его старенькие парусиновые туфли — Лида неоднократно пыталась их выбросить, но он не дал; его медали, орден так и остался на лацкане пиджака. Он попробует, почему не попробовать? Прошел ровно год, он прекрасно помнит то раздвоенное дерево. Может быть, как тогда, наползет туман и... Сегодняшний вечер так похож на тот: так же благолепен, та же горчинка в воздухе, такие же приглушенные светлым небом звезды, только вместо щекастой луны молоденький золотистый серпик месяца. Если не сегодня, может быть, завтра. Он будет ходить туда каждый вечер. Ну, вот он и готов. Сергей оглядел, как бы прощаясь, комнату, взял чемоданчик, шагнул к двери и лицом к лицу столкнулся с Лидией Васильевной. Ему показалось, что она уже давно стояла за неплотно прикрытой дверью, наблюдала за ним и, наверное, догадалась обо всем.

— Так вот что ты задумал! Но, Сережа, это же ненормально — тут нет никаких коридоров во времени: здесь никто никогда не пропадал и не появлялся, кроме тебя. Может быть, это был единственный случай, возможно, какое-то смещение, перекос времени и он больше не повторится. Ты будешь только терзаться, дорогой. Неужели тебе так невмоготу жить с нами?

— Пойми, Лидуша, человек должен жить в том временном отрезке, где родился и вырос. Во мне еще не отболела, не отпустила война, а вы давно уже все забыли.

— Неправда, не забыли. Просто прошло столько лет. Уже не только выросло, но и завяло поколение внуков, которое о войне знает лишь из книг. Это далекое прошлое, понимаешь. Славу богу, что этот кошмар не повторился за прошедшие годы.

— Дело даже не в том, что память об ушедших и настрадавшихся за годы войны померкла, — вы совсем другие. Меня давит, душит ритм, в котором вы живете. Мне непонятна бессмысленность вашей извечной суеты. Ради чего? Денег, комфорта? Куда делась человеческая доброта, сострадание? Прости, я, наверное, говорю банальности, и это не в обиду лично тебе. Все совсем просто: война, несмотря на всю свою безжалостность, свою чугунную, корежащую силу, где столько смертей и зла, учит как-то особенно ценить человеческую жизнь, жалеть живущих на земле, любить сильнее и преданнее.

— Сережа, поверь, мы такие же, как и вы, и если грянет беда, все быстро отлетит, вся эта шелуха. А потом люди должны жить лучше, иначе зачем все ваши муки. Конечно, этот сегодняшний вещизм, суета, Москва завалена бананами, вон, Витюшка вчера сказал, что они ему надоели, а мне во время войны обыкновенные витаминки, знаешь, такие маленькие горошинки, которые мама тайком приносила мне иногда из больницы, где работала, казались необыкновенной сладостью. Удивительно: живем в достатке, а людские пороки — жадность, стяжательство, холодность души — расцветают, как сорняки на грядках, и не изведешь их никак. А может быть, это особый знак: таков твой удел — принести в наш одеревеневший мир частицу духовного тепла, истинные, а не выморочные чувства, высветить осатаневшим в вечной суете и давке людям ценность обыкновенных человеческих радостей, напомнить о сострадании к ближнему. А что, может быть? И если такое предназначение, так зачем вставлять палку в колесо судьбы?..

— Зачем ты так высокопарно подыгрываешь мне? Пойми, каждому поколению судьба, рок, назови как хочешь, предопределяет свою среду обитания, свой мир. Младенца можно безболезненно перенести из одного времени в другое, но для человека, прожившего половину своей жизни в одном мире, впитавшего в кровь привычные ощущения своей эпохи, усвоившего восприятие окружающего и окружающих, свойственное его времени, более того, прошедшего через такую мясорубку, как эта война, прошедшего вместе со своими современниками, такое перемещение убийственно. Мне холодно в сегодняшнем мире, мое пребывание здесь бессмысленно. Конечно, я лишь только попробую уйти...

— Если бы только ты знал, как тяжело нам жилось после войны. Мама болела после твоего невозвращения, дядю Пахома чуть не посадили. Огромное спасибо ему, помогал, чем мог.

— Пусть тяжело, но я хочу туда, к маме, к тебе, маленькой... наконец, к самому себе.

— Я так боюсь снова тебя потерять. Я не верю в возможность твоего возвращения именно в те годы. Мне страшно за тебя: вдруг какой-нибудь новый провал во времени, и ты исчезнешь навсегда.

— Лидуша, ты пойми, я должен попробовать. — Он обнял ее за плечи. — Прости, дорогая, но порой мне так одиноко, как будто я один на этом свете, даже ты своим теплом и любовью не можешь этому противостоять. Дело в том, что вы за эти годы стали совсем другие, незнакомые, как будто, на земле появился новый вид homo sapiens. Вы сами не замечаете этого превращения, а меня оно отторгает от современных людей. Я хочу в сорок пятый, в свой мир, и мне почему-то кажется, что именно сегодня у меня есть шанс. Прости, милая. — Он привлек ее к себе и поцеловал мягкие, с сильной проседью волосы, а затем заспешил к двери.

— Сергей, я боюсь, если тебе вдруг удастся то, что ты задумал, что будет с нами? Ведь все может измениться, наша сегодняшняя жизнь, если ты вдруг появишься сразу после войны. А как же Витюшка, Ксения?

Она еще что-то говорила, но он уже не слушал ее. Оторвав наконец от себя руки сестры, он еще раз торопливо поцеловал ее, с силой оттолкнул и заспешил к двери. Ему показалось, что кто-то стоял на лестнице, в темноте и при его появлении испуганно шарахнулся в сторону. Раздумывать было некогда, он легко сбежал вниз и ушел в наступающую ночь.

Он шагал так быстро, как будто от скорости его движения зависел исход сегодняшнего вечера; это была та же дорога, что привела его год назад на дачу сестры. Вот справа наплыл железный витой забор, за которым громоздился ярко освещенный трехэтажный особняк с круглой башенкой; хозяин, кажется, заезжий армянин. Такие виллы, разграбленные, с валяющимися на полу книгами в дорогих переплетах, со спящими солдатами по нескольку человек в роскошных кроватях, он видел в Польше, Восточной Пруссии; только, как правило, виллы эти окружали огромные старинные парки, а не куцые дачные участки. Что там кричала ему вслед Лида? Ну конечно, она боится, как бы не нарушилась их обустроенная, комфортабельная жизнь. Злоба к сестре родилась в его сердце. Разве он не принял крестную муку, прошагав пол-Европы, проваливаясь в бездну бреда и корчась от боли в лазаретах и госпиталях после ранений? И тут же подумалось: тогда, стреляя и вгрызаясь в землю под сумасшедшим обстрелом, мучаясь от фурункулеза из-за нередких ночевок на снегу, а иногда от раздражающей чесотки из-за грязи и вшей, он не воспринимал свое участие в гигантской людской бойне как продуктовую карточку на льготы и довольствие в будущем, а просто воевал, как вся страна. Что он разозлился на сестру? Она ребенком тоже хлебнула лиха, и почему что-то должно измениться в ее сегодняшней жизни, если он исправит злую шутку, что сыграло с ним время. Как обрадуются мама, дядя Пахом, если он объявится сразу после войны и все возьмет на себя, даст возможность не надрываться старикам, отдохнуть.

Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин — банкир, у другой — известный шоу-бизнесмен, у третьей — еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», — сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ — расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных — ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог — перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, — мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию — все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать — и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.

— Сережа! — кто-то бежал за ним.

Лида? Все боится, что в ее жизни не будет драгоценного Петюни. Нет, тоненькая фигурка то появлялась, то исчезала в тени деревьев. Тата! Но сейчас он не хотел видеть даже ее. Сергей прибавил шаг.

— Сережа, подожди. — Она наконец поравнялась с ним.

— Тебя Лида послала? Зачем? Что вам всем от меня надо?

— Никто меня не посылал. Я весь вечер ждала, когда ты вернешься из Москвы, поднялась к тебе, хотела постучать, но в это время пришла тетя Лида. Она меня не заметила, но я слышала весь ваш разговор.

— И что?

— Сережа, не уходи.

— Тебе-то что?

— Ты появился, и мне стало легче жить. Понимаешь, мне было очень одиноко, только мама — и все.

Она стояла перед ним, и свет последнего подбитого фонаря на углу зеленого забора оконтуривал ее подтянутую фигурку; светлые волосы казались темными, а лицо молочно-белым; покатость плеч придавала женщине беззащитный и как будто озябший вид.

— Татка, мне тоже было хорошо с тобой. Спасибо за ту ночь, и прости меня. Вы с Лидой помогли мне прожить этот год, но я должен, должен попробовать вернуться в свое время, меня там ждут: мама, мои сверстники, маленькая Лидушка, мои боевые товарищи. Сегодня я был у Большого театра и не нашел тех, кто воевал со мной все эти четыре года, — они так изменились, что я их не узнал.