Чтение онлайн

— Светка, ты зачем собаку сервелатом кормишь?! — сурово окликнула юную гостью Вика.

Услышав грубый окрик, Света побледнела и замерла, а до этого брала с блюда кружочки сервелата и отдавала под столом сеттеру.

— Я отдаю свою колбасу. Если на этом столе есть несколько кусочков моих, то я вправе распорядиться ими по-своему.

— Какая юная и уже какая глупая! — Леня хлопнул себя по колену и деланно рассмеялся.

Кроме хозяина, они все ее недолюбливали. Мужчины за дразнящую красоту, в середине которой расчетливость и бесчеловечность (так они ее воспринимали). Вика — за бесчестное преимущество юности, а также за то, что мужчины не могут не видеть ее красоты и, стало быть, не могут (в этом женщины уверены) не реагировать на нее интимным интересом.

— Света, ты не зря два курса проучилась на юридическом! — сказала Вика. — Ты формалистка.

— Саныч, тебе колбасу жалко? Что они ко мне пристали?! — Света вдруг оказалась на пороге рыданий.

Он ее не узнавал. Что-то с ней происходило, доселе неведомое. Он заметил, что она дрожит.

— Ребята, оставьте Свету в покое! — попросил настойчиво.

Однако Леня был склонен заступиться не за гостью, а за хозяина и его колбасу.

— Светлана, ты сама подумай, если бы наш юбиляр заранее знал о том, что колбаса пойдет собаке, он бы не покупал ее. Вот в чем суть.

Света встала и вышла на кухню; Леня возвысил и направил туда свой зычный голос:

— У каждой вещи есть еще духовный смысл. В данном случае, в этой колбасе заключается симпатия и уважение Саныча ко всем нам. К нам, а не к твоей собаке. Чуешь разницу? Ты подошла к вопросу формально, а он душевно. Поэтому он купил колбасу, которая для школьного учителя, быть может, дороговата. Ради нас купил. Ты слышишь меня, Света?

Она вернулась из кухни, вернее, ворвалась — ноздри раздуты, глаза лихорадочно горят. В ее голосе истерика:

— Что вы ко мне пристали?! Куплю я ему колбасу. Килограмм!

— Да он обойдется без твоего килограмма, — с ответной злобой произнесла Вика.

Но Света не расслышала, потому что быстро накинула куртку и хлопнула дверью.

— Что это с ней? — удивились все.

На ее месте на столе осталась большая пепельница, полная окурков.

Хозяин дома ощутил досаду и неловкость за эту ссору. Но больше всего его тревожило нечто необъяснимое в поведении Светланы.

Никто из присутствующих, кроме Светы, не мог знать, что в этот вечер в ее доме совершалось убийство ее мужа.

Муж Светы. И край мордочки Эдика

Ему недавно исполнилось тридцать три. Они поженились три года назад, когда ей стукнуло карточное число лет: двадцать один. Тогда она перешла на третий курс юридического института и по настоянию мужа бросила учебу. В общем, хорошо, если жена юрист (свой человек в чужой команде), но он ревновал ее к обществу, в которое сам не был вхож. Ревновал сексуально, потому как Света не была с ним счастлива; и ревновал духовно, потому что не знал ее интересов; ему казалось, что в дом входит вырезка из неизвестного ему мира.

Она приняла его ультиматум и бросила учебу — во-первых, потому что ей надоели занудные и порой страшные предметы, а во-вторых, потому что поверила в социальный успех своего могучего, недалекого, смелого и самоуверенного Жоры.

Через два года картина семейной жизни обрисовалась иначе. Георгий Алексеевич Тягунов жил втемную, скрывая от нее свои занятия и способ добывания денег. Он выпускал питьевую воду, но к этому делу что-то нечистоплотное припуталось. Также он скрывал от нее свои свободные вечера. Она знала, что муж — юбочник, и это пристрастие в нем росло, ибо он охладел к жене из-за ее нарочитой постельной бестактности. Она почти наверняка знала о его изменах, но как-то и не ревновала, хотя могла бы: все-таки муж — это собственность, а собственность жалко уступать какой-нибудь бабе-липучке. Но ее в перспективе устраивал развод. Пусть гуляет. Она тоже не монашка.

Георгий Тягунов с некоторого времени стал приходить домой в тяжелом опьянении. Или, сославшись на опьянение, вовсе ночевать не приходил. Лицом обрюзг, характером посуровел: ни комплимента, ни ласки... конечно, не очень-то и хотелось, но все же не мешало бы для климата и ради соблюдения мужских традиций. Мужлан, вот какое слово ему теперь подходило. Товарищи по работе прозвали его за умение пить сутками — Огнедышащим.

Его что-то угнетало, у него душа чесалась, ему хотелось рычать, как медведю-шатуну. Но Света не пыталась проникнуть в его жизнь, просто в силу того, что не испытывала к нему сочувствия. Года через два она осознала, что их ничто не связывает, кроме зарождающейся привычки к насилию с его стороны и страха — с ее. Однажды она как бы между прочим заговорила с ним о разводе. Он вмиг набряк лицом и сквозь стиснутые челюсти процедил короткое «убью». Она поверила: убьет. И если поймает на измене, убьет; и вообще, как-нибудь напьется, посмотрит на нее медвежьим взором и убьет. Впрочем, есть за что. Надо что-то придумать.

Семейный разлад совпал по времени с появлением в ее жизни Эдуарда Сатина. С мужем она стыдилась показаться на людях, а с Эдуардом выйти в свет — лесть и удовольствие. Галантный, красивый и весь какой-то гладкий. Даже ткани его костюмов были шелковистыми. Эдик и Жора не разнились по возрасту, но Жора видом рожи и манерами казался куда старше, старей. Метафорически говоря, после шкуры медведя она ощутила под рукой нежный котячий мех. А какой кавалер: цветы, искусные комплименты, услужливость! Приятный во всех отношениях мужчина, вот с ним она не была фригидной! (Некогда Трисан убеждал ее в том, что чересчур галантные мужчины, как правило, сволочи, но она с этим не хотела соглашаться.)

И денег у Эдуарда Сатина поболее, чем у Жорика-обжорика.

За месяц до страшной субботы

— Муж может узнать о наших отношениях, он что-то весь насупился, — сказала Света.

— Ты предлагаешь мне убить его? — Эдик поднес к ее сигарете огонек.

Света посмотрела в ответ с неприязненным удивлением, она ведь рассчитывала на сочувствие, а точнее, на предложение уйти от Жоры и выйти замуж за него, Эдика. Но вместо этого услышала издевательское слово «убить». Хотя в этом слове что-то есть, вдогонку подумала Света, склонная к брутальным мыслям. Она выпустила дым, напомнив миру о том, что драконы не перевелись, но приятно мутировали. Следуя женскому инстинкту гадания, вообразила будущий вечер: Эдик — преступник, в темном окне он отражается только огоньком сигареты; Жоры на свете нет, он где-то зарыт, но у Эдика настроение не легкое, потому что по его следам идет следователь (каламбур какой-то). Эдик нервный, зажатый, а Свете надо, чтобы он был, наоборот, видный и самоуверенный — всем на зависть. Нет, жизнь с ним после убийства как-то не воображалась.

— Что ты заладил «убить»? — передразнила она раздраженно.

— Я заладил?! Я это слово впервые в жизни произношу, — с неуместным весельем ответил ненавистно-ненаглядный кавалер.

— Зато часто произносишь «я все для тебя сделаю»! А сам ничего не хочешь менять, и пусть все шишки на меня валятся!

Он ухмыльнулся насчет «всех шишек» и благоразумно спрятал ухмылку. Света временами вела порочную жизнь, но не терпела даже намеков на это. Она без содрогания могла сама с собой договориться по любому вопросу, но выступать против себя с критикой никому не позволяла.

— Ты хочешь решить вопрос как-то иначе? — спросил Эдик и сделал рукой движение плывущего угря.

Она опустила отяжеленные тушью ресницы. Посмотреть — так просто дивная дева грустит о чем-то поэтическом. Но Эдик знал, что это вид-муляж, ибо душа ее спит в сказочном гробу, пока тело гуляет по земле и носит наряды. Ну так что ж, ему нравилась ее порочность. Он умел оценить сочетание внешней красоты и внутренней испорченности. Ему как раз не надо внутренней красоты при внешней невзрачности.