Искатель, 2008 № 12
Шрифт:
— Перестаньте! Да, могу.
Лида принесла пачку сахара, насыпала в сахарницу.
— Пойдемте в гостиную, — сказала она. — Не могу здесь... тесно.
Каждый взял свою чашку, Борщевский сел к столу, Лида с Игорем устроились на диване, Колодан поставил свою чашку на пол, а Лида держала блюдце в руках.
— Что теперь будет? — спросила Лида. — Дедушка... он видит нас? Понимает? Может дать знать о себе?
Борщевский и Колодан переглянулись.
— Думаю, да, — не очень уверенно произнес Игорь. — Во всяком случае, он мне звонил, верно? В его математике мы, конечно, не разберемся. Разве что когда квантовые компьютеры станут... но это еще не скоро. Подумать только, самый, наверно, гениальный физик нашего времени, да? Первый, правильно понявший устройство мироздания и сумевший поставить решающий эксперимент. И... ничего об этом не опубликовал, жизнь насмарку... то есть для нашей грани... разве что понимание, что так можно жить.
— Послушайте, — сказал Борщевский. — Давайте по порядку. Если бы Пуаро так, как вы, объяснял, кто убийца, то никто бы ничего не понял.
— Убийцы здесь нет, — Колодан взглядом успокоил Лиду, которая при слове «убийца» едва не уронила чашку. — Как и в моем случае, он хотел спасти. Со мной — получилось. С собственным сыном — нет. К сожалению. Хотите знать, как я все это понимаю? Не претендую на то, что во всем прав. Но в основном... Чистяков занимался исследованиями Многомирия, точнее, многомировой интерпретации квантовой механики. Хью Эверетт, американский физик, в середине двадцатого века выдвинул идею о том, что при каждом взаимодействии элементарных частиц мироздание расщепляется — все теоретически возможные варианты осуществляются, но каждый — в своей вселенной. Эвереттизм долго не признавали, обычная история, особенно когда речь идет о физической идее, способной повлиять на развитие науки. Какой смысл в теории, которую невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть экспериментально? Идея Многомирия снимала главные противоречия в квантовой механике, позволяла решить задачи, раньше казавшиеся неразрешимыми, но выглядела слишком экзотично, чтобы физики сразу приняли ее всерьез.
Возникли две школы — одна, школа Менского, утверждала, что мир един и подобен кристаллу с множеством граней-реальностей, на которые мы можем смотреть с разных сторон. С одной стороны смотришь — человек вышел из дома и пошел вдоль по улице. Смотришь на кристалл с другой стороны и видишь другую грань — человек вышел и пошел через улицу, чуть не попав при этом под машину. Смотришь с третьей стороны — человек и вовсе на улицу не вышел, остался дома смотреть телевизор... Но для того чтобы увидеть все грани, нужно смотреть на мир-кристалл извне, а мы живем внутри, и каждый из нас воспринимает лишь одну грань, ту, в которой сам существует. По Менскому получалось, что Многомирие — штука психологическая, эффект сознательного или бессознательного восприятия, а не физическая сущность, которую можно проверить в эксперименте с помощью прибора.
Была еще школа Лебедева, это физики-традиционалисты. Они не отрицали, что мироздание можно уподобить кристаллу с многочисленными гранями, но полагали, что эти грани — ответвившиеся миры — можно наблюдать и изнутри, каждый из нас может, в принципе, это делать, и мы это делаем — во сне, например, когда сознание свободно путешествует между разными вероятностями нашей же собственной жизни.
Ваш дедушка, Лида, принадлежал к этой школе. Его работы — чистая математика, он пытался решать общие квантовые уравнения, хотел показать, что расщепление волновых функций — процесс не формальный, а реально в мире происходящий. В теории получалось, что любой материальный объект — от кварка и суперструн до звезды, галактики и человека — существует в таком количестве вариантов, сколько всего граней кристалла-мироздания образовалось с момента, когда возник этот объект. Неимоверное, непредставимое количество! Не бесконечное, но близкое к тому. Вы проснулись, и в кристалле Менского образовалась новая грань, потому что возник мир, в котором вы проснулись не в это мгновение, а в следующее. Вы закурили, и возникла грань Многомирия, где вы курить не стали, но вы этот мир и другого себя видеть не можете, это иная грань Многомирия, физической связи с нашим миром у нее нет — запрещено законами сохранения. Долгое время считалось, что изнутри кристалла невозможно наблюдать не то что все, а хотя бы даже две соседние грани. Правда, квантовая теория позволяла происходить флуктуациям — мы переходим из мира в мир, когда миры так близки, что практически друг от друга не отличаются. Скажем, разница только в том, что в одном мире фотон спонтанно породил электрон-позитронную пару, а в другом — нет. Это практически одинаковые миры, и они все время флуктуируют, невозможно даже теоретически определить, в каком из них вы сейчас находитесь... Но для наблюдателя это все равно, он не отличает один такой мир от другого, ему кажется, что он живет в одной вселенной...
Когда Сергей Викторович уходил на пенсию... Собрались в лаборатории, поговорили, выпили вина, Сергею Викторовичу подарили... Это был царский подарок, хотя наше начальство, которое деньги выделило, считало, что подарок символический и толку никакого для Чистякова не будет. Подарили ему два расчетных квантовых чипа. Квантовые компьютеры использовались только для кодировки, это у военных, а в гражданских машинах блоки, работавшие на принципах квантовых расчетов, не применялись — не потому, что дорого, наоборот, даже первые квантовые чипы были довольно дешевыми, — а потому, что никаких реальных вычислений с их помощью произвести было невозможно. Скажем, если посчитать, сколько будет дважды два — обычный компьютер даст ответ через триллионную долю секунды: «четыре». А квантовый будет считать часа полтора и ответит что-нибудь вроде: «четыре с такой-то вероятностью», причем вероятность не достигнет даже девяноста двух процентов, которые физикам нужны, чтобы признать правильным тот или иной результат эксперимента. Причина в том, что квантовый компьютер отвечает не только на ваш вопрос, он ведь существует не только в нашей родной Вселенной, в нашей грани кристалла. В нем одновременно осуществляются все возможности квантового процесса взаимодействий, а даже для нескольких кубитов — квантовых элементов информации — это уже почти бесконечное количество... Вместе с ответом на ваш простенький вопрос, квантовый компьютер — даже элементарный — выдает решения сложнейших задач, о существовании которых вы даже не догадываетесь, отвечает на вопросы, которые вы не только не поставили, но и не подозреваете, что такие вопросы существуют. Есть целая наука по отбору нужного вам решения из квантовой дыры такого компьютера, это, по сути, своеобразная декодировка информации Вселенной, причем неизвестно — нашей или какой-то другой, это только в процессе декодировки выясняется, если вообще что-то получается, конечно.
В общем, вы понимаете... Простенький квантовый компьютер может заменить все наши обычные, классические, не только последних поколений, но и всех будущих, каким бы быстродействием они ни обладали. Теоретически может, да. Проблема в том, что теоретические принципы квантовых компьютеров хорошо разработаны, а практически получается плохо... кроме, как я уже сказал, проблем кодировки. При том, что квантовые чипы дешевле обычных.
Помню, какое было лицо у Сергея Викторовича, когда ему наш декан передал две желтые пластиночки. Не наши, американские, у нас квантовые чипы тоже делают, но с ними проблема, они трудно совместимы с обычными компьютерами, а американские совместимы, но достать их у нас даже через Интернет практически невозможно, торговые зарубежные линии закрыты, а на внутренние рынки такая продукция не поступает, только по официальным каналам для конкретных задач. Эти чипы институт купил для гамма-телескопа «Персей», он потом полетел к Седне на станции «Фронтир», но квантовые модули туда все-таки не поставили, не смогли добиться надежного взаимодействия и дешифровки информации, какие-то сбои... не знаю точно, я-то этим не занимался... Да, так, чипы с прибора сняли, а где их использовать, никто не знал, и возиться с этим не хотели, только время терять. Год эти чипы лежали у декана в сейфе, а когда Чистяков на пенсию уходил, кому-то пришла в голову гениальная идея: подарить. От ненужных чипов избавились, и старику приятное... Так я говорю, вы бы видели, какое у Чистякова было лицо, когда декан передал две пластиночки... Не блаженство... Сергей Викторович весь вечер сидел хмурый, для него выход на пенсию был как переход в другое измерение, наверно... он даже от ответного слова отказался, только головой покачал и губы закусил — все решили, что от избытка чувств, а мне показалось, что Сергей Викторович еле сдерживал себя, чтобы не выругаться, не послать институтское начальство куда подальше... на очень далекую грань кристалла Менского... А когда взял в руки пластинки... они маленькие, меньше гривенника, только форма прямоугольная... да, когда он их взял, то на лице появилось сосредоточенное выражение, такое вдруг уверенное, целеустремленное, если вы понимаете, что я хочу сказать...
Мне сразу показалось, что чипы Сергей Викторович непременно использует по назначению. Не по тому назначению, для которого они были созданы, а по другому, истинному... То есть попытается с их помощью посмотреть... или, скажем так, получить информацию с других граней кристалла Менского... а по-простому, если не физическим языком говорить, — то из параллельного мира.
И вот что я тогда сделал. После банкета, когда все стали разъезжаться, а Сергей Викторович собрал со стола в тридцать восьмой комнате свои вещи, положил в рюкзачок, как сейчас помню, синий с красной полоской по контуру... машины у него не было, ехать он собрался, видимо, на метро... Я предложил: давайте подвезу, мне, мол, в ту же сторону. Он согласился, и мы поехали. Тогда в воздушке даже внутри Москвы работал только первый эшелон, так что поднялись невысоко, но все равно вид был... потом привыкли, а тогда казалось, что ты Ариэль и паришь над миром. Сергей Викторович сказал: «Не будет с моей стороны нахальством попросить вас сделать круг? По Садовому можно?» Только по Садовому и можно было, согласно тогдашним правилам, я этого объяснять не стал — полетели. И в пути говорили. Наверно, ощущение полета что-то меняет в сознании. Когда внизу проплывают переулки, площади, фонари, машины светом фар будто толкают друг друга в спину... А сверху звезды, и понимаешь, что пара десятков метров тебя к ним не приближает, но все равно звезды почему-то кажутся ближе. И разговор у нас получился странный...
«За что они меня так?» — сказал Сергей Викторович. Это он не у меня спрашивал, конечно, а то ли у звезд, то ли у крыш, над которыми мы пролетали. Я промолчал, но Чистяков, видимо, какой-то ответ все-таки услышал в самом себе и решил, что это я...
«Наверно, вы правы, — сказал он. — Избавляться, конечно, надо. Но Дима (Дима — это наш декан, его Дмитрием Геннадиевичем звали) сделал мне царский подарок. Думал, что от хлама избавляется, а на самом деле...»
«Хорошая вещь — квантовый чип, — сказал я. — Когда-нибудь действительно...»
«Когда-нибудь? — рассмеялся Сергей Викторович. — Да не когда-нибудь... Послушайте, Игорь, — продолжал он, — вы были неплохим аспирантом. Хотите, попробуем?»
«Что — попробуем?» — не понял я.
«Увидеть другую грань кристалла, — сказал он, глядя вверх, на звезды. — Или, если угодно, другую ветвь Многомирия».
Честно говоря, я подумал, что на Чистякова подействовали... вечер этот, уход из науки, я тогда действительно считал, что уйти на пенсию — значит уйти из науки, из жизни... Потом, когда сам ушел в журналистику, понял, что это не конец света, а именно другой взгляд на кристалл, иная грань реальности, которую сам выбрал...
«Почему нет?» — я, вообще-то, ничего не имел в виду, просто поддакивал, чтобы не портить ему настроение. То есть — еще больше не портить...
«Хорошо, — сказал он. — Я вам пришлю письмо. Завтра, когда разберусь, как чипы цепляются к плате. Если они работают, то решится хотя бы проблема кодировки, никто, кроме вас, знать не будет, что наши компьютеры связаны, так я понимаю?»
«У меня нет квантовых чипов, как же я декодирую...»
«Квантовые стоят в плате институтской машины, — напомнил Сергей Викторович, — с «Персея» сняли, а из институтского компьютера — нет, там кодировщики балуются, ну и пусть, нам они не мешают».
«Хорошо, — сказал я. — И что мне надо будет делать? В чем эксперимент?»
Он замолчал и молчал всю оставшуюся дорогу, мы сделали почти полный круг, вылетели на радиальную линию, там эшелоны еще не были готовы, пришлось опуститься, и по Гавриловской набережной мы доехали до дома. Я думал, что Сергей Викторович больше ничего не скажет, остановился перед подъездом, точнее, перед аркой у въезда во двор, там кирпич висел. «Вот, — говорю, — приехали вроде». Он повернулся, положил ладонь мне на колено и сказал: «Спрашиваете: что вам делать? Собственно, смотреть — и все. Наблюдать. Вы-то знаете, что такое роль наблюдателя». Я хотел ответить в том духе, что, если он имеет в виду банальное бытовое наблюдение, это пожалуйста, нет проблем, но если он говорит о квантовом наблюдателе, который всегда и имеется в виду, когда обсуждается Многомирие, то дело другое, тогда надо обговорить множество деталей... Но сказать я это не успел, он открыл дверцу, вышел и на прощание сделал жест... как-то так рукой повел... можно было подумать, что он хочет сказать: «Только никому ни слова!» — а можно было понять и иначе: «Смотрите и делайте выводы». Я решил... и так, и этак, в общем. Подождал, пока он не скрылся под аркой, и поехал домой.