Чтение онлайн

— Знаешь, любимый, иногда мне кажется, что ты просто скотина бесчувственная, — и Тонька инстинктивно сжалась.

Напрасно она это сделала и теперь могла бы поклясться, что мгновенная ухмылка, мелькнувшая на красивом лице ее любовника (знала бы покойная бабушка, какие мужские лица кажутся ей нынче красивыми!), была следствием того, что он уловил этот ее испуг. Тонька подумала: если и вправду существуют какие-то биологические волны, подлец Корзухин должен сейчас увидеть страшный сон на своем матрасе — продавленном, в гадких пятнах и разводах.

— Святая правда. Мне самому это не по душе, но я и вправду скотина бесчувственная. Хоть и должен тебе признаться, что только что подавил жесточайшее желание зайти в «Паштет» и взять бутылку хорошей водки.

— А теперь хочешь послать за водкой меня? Как наемную рабочую силу?

— Нет. Я же сказал уже, что преодолел мгновенную слабость. Вот кофе бы выпил. Ты не знаешь тут поблизости места, где можно быстро глотнуть кофеину?

— Ты будешь смеяться, но я обычно не шляюсь по ночам.

— А не хочешь отвезти меня к себе домой? Ведь ты живешь где-то рядом. А у девушек на такой случай всегда должен быть запас. Вдруг захочется пригласить поклонника на чашечку кофе.

— С чего ты взял, что рядом?

— Elementaiy, my dear полногрудый Ватсон! Ты ехала весьма осторожно, пока не спустилась сюда, на Дмитровку.

— А ты начинаешь хамить, любимый. Тем более тебя опасно впускать в жилище одинокой девушки.

— Тем более что там тебя поджидает папик с бейсбольной битой.

— Не поджидает. Он уже тридцать лет как женат и мечтает побить этот рекорд. Нашей с ним жалкой любви — не ревнуй, мой Антиной, никакого сравнения с незабываемыми впечатлениями, пережитыми в твоей облупленной ванной! — да этим старпёрским усладам мой Филатыч предается днем, а если вечерком, так в детское время, и это называется знаешь как? Собрание кураторов, посещение общежития, совещание у декана… Но в мою квартирку тебе хода нет.

— Ты разлюбила меня, если не стесняешься говорить такие вещи… Кстати, я специально не запомнил, как его дразнят, этого мон риваль. Давай лучше решим с кофе.

— Давай лучше решим с моей долей. Если нас осталось только двое, моя доля увеличивается.

— Твоя доля шоферская, постоянная. Можешь дополнительно взять с меня натурой.

— Боже мой, и ведь это ты был так одет, Рома, так правильно говорил!

— Я и сейчас неплохо одет, разве нет? А говорю сообразно обстоятельствам. И вижу один выход — вернуться в «Паштет».

— Да нет там никакой кофейни!

— И не надо! Ты подожди тут немного, я скоро приду.

— Постой, Кот! — Тонька пришла уже немного в себя и решила, несмотря на всю нелепость и даже определенную призрачность происходящего, действовать так, будто бы по-прежнему рассчитывает оставить себе этого ускользающего Антиноя. — Из вини, что я выражаюсь высокопарно, но если ты, как я понимаю, попрыгал тут поблизости рядом с двумя жмуриками, разве не опасно тебе появляться в круглосуточной точке, где менты обязательно наведут справки?

— Мне с сегодняшнего вечера уже ничего не опасно. И кстати, в этом городе я покамест никого не убивал. Я, знаешь ли, как Зорро или вроде благородного Руматы Эсторского. А ты лучше не высовывай нос из машины.

Правая дверца тихо открылась и аккуратно защелкнулась, мимо стекла скользнула темная тень. Тонька откинулась на сиденье, закрыла глаза и постаралась расслабиться. Да, она вляпалась, связавшись сдуру с сумасшедшим убийцей, и самое разумное, что она сейчас могла бы придумать, — это отжать сцепление и умотать домой. И примириться с поражением. И признать, что все потери и все унижения были напрасны. Нет! Она просто утомилась, Тонечка-душечка — усталая, замученная любовью дегенерата. Пока остается хоть один шанс из тысячи, она должна быть в готовности его ухватить. И удержать в слабеющих изящных лапках… Вот чего он еще не делал — не целовал, в порыве страсти и благодарности, моих рук… Нечего привередничать, ведь этот антиноистый Роман, похоже, действительно готов максимально обезопасить ее участие в деле. Значит, тогда — сидеть, терпеть, ждать… Лежать, испытывая полное изнеможение, и слышать, как в этой мускулистой скале опять… Неужели на самом деле именно об этом вспоминала моя бедная мама, когда втолковывала: «А вот мы с твоим покойным отцом…»? Откуда здесь взялись те облупленные стены? И почему Антиной вдруг уцепился за ее плечо?

— Что значит — чистая совесть, а главное — духовная закалка, обретенная на чистом старозыбковском воздухе! Спит сном младенца, будто и не собиралась пойти на «экс»! Кстати, я как-то совершенно нечаянно оказался в твоем Старозыбкове. Просчитался, когда прокладывал железнодорожный маршрут. Бывал я в этом самом Старозыбкове и поразился…

— Дался тебе Старозыбков! Что-то много всего ты притащил…

— Ночные посещения круглосуточных точек невозможны без некоторого гусарства… Кофе будешь?

В тесноте «запора», зажимая хрупкие пластиковые стаканчики коленями, он засыпал в них светлые гранулы из маленькой банки дорогого растворимого, добыл непонятно откуда тесак и, доливая из бутылки «Миргородской», принялся вдумчиво размешивать. Потом протянул стаканчик Тоньке.

— За качество не ручаюсь, однако мозги продерет.

— Я черный без сахара не пью.

— Тогда давай вприглядку.

— Как это? — всерьез заинтересовалась Тонька. — Ты чего это: принес рафинад — и зажилил?

— Пей и гляди на меня. Или это не ты полчаса тому назад выдавала: «Ах, мой сладкий…»?

— Вранье! Нет, ты не сладкий, Кот Котович… Но вот о том, какой ты, честной одинокой девушке лучше промолчать.

— Как только вспомнишь о честной одинокой девушке, туг и… Но не могу я сейчас просить тебя свернуть в какой-нибудь тебе известный тихий двор и опустить сиденья… — Нет уж, пей — и до дна! Молодцом.

— Они не опускаются, — процедила Тонька, пытаясь выяснить, действительно ли ей хочется сейчас снова оказаться в объятьях своего Антиноя: не испоганит ли он, за последние полчаса сам изрядно попортившийся, то поистине незабываемое впечатление (ах, как слово на месте!), что до сих пор оставалось впечатанным в ней звенящей песнью… Ну как бы это сказать? Ага, песнью получившей свой кайф Сольвейг, вот как. «Ко мне ты вернешься, И будешь со мной», та-та, трах-трах-трах-трах… Вот только одна-единственная маленькая неувязочка: именно этот гад никогда не будет со мной. И не следует забывать, что вовсе не для меня он сегодня притворялся элегантным, брился и одеколонился. Откуда тогда такой пыл?

— Эй! Не спи! Паняй на угол Рогнединской и Ярославова вала! Ладно, поедем.

За спиной Тонька слышала легкое пыхтение, сталь разок лязгнула, а потом вроде как пикнул мобильник. Снарядился, однако…

— Приехали, Шеф. Ой, ты зачем это так потолстел?

— Я не настолько глуп, чтобы без бронежилета под пули лезть. Нас тут должны бы ждать только завтра — да чем черт не шутит… Твоя задача — не спать. А самое главное — сечь, когда подбегу. Движок не вырубай, понятно? Сейчас развернись — и жди. Если увидишь, что бегу, можешь подать ко мне задним ходом. Покажи часики. Годятся… Если меня не будет в четыре ноль-ноль, просто уезжай. Встретимся тогда, последняя май лав, на том свете.

«Какой стал красноречивый! — удивилась Тонька. — Прямо как препод по информатике. Но вот для персонажа постмодернистского романа слишком прост. Ему бы не бронежилет напяливать, а пули изо рта выплевывать — или это уже и не постмодернизм?»

— Что молчишь?

— А чего трепаться? Будь сделано, шеф. Вот только, если ранят тебя, чем прикажешь перевязывать?

— На заднем сиденье индивидуальный перевязочный пакет. Переложи сразу в бардачок, ладно? Но меня до сих пор ни разу не ранило — убьет сразу и навсегда, я просекаю… Ну, что нужно в таком случае папочке сказать?