Чтение онлайн

— Какие глупости приходят иногда в твою голову, Флорентина. Тебе не стоит заниматься такими недостойными и легкомысленными вещами, в то время как изучаемые предметы оставляют желать лучшего. Буквально на днях мистер Брок выказал неудовольствие о твоих сомнительных успехах в его науках. Вот чем тебе стоит сейчас заниматься, а не забивать мысли всякой чушью.

В тот момент недовольство maman сыграло большую роль в становлении девочки, и Флорентина вскоре действительно забыла те музыкальные звучания, пришедшие когда-то ей на ум. Она бы не могла и вспомнить, когда последний раз поднималась па башню, ведомая душевной необходимостью. В последние годы ею управляли лишь приступы ностальгии по ушедшему ласковому детству. С приобретенным годами опытом, оглядываясь назад, она начала различать сквозь каменную маску maman тем вечером некоторое беспокойство и оцепеняющий страх, но, сколько бы ни размышляла над этим Флорентина, она была не в силах понять: что так напугало и взволновало ее добрую maman и почему она хотела отгородить дочь от музыки? Девушке казалось, что она упускает какую-то деталь, а сегодняшнее поведение мистера Бальдра только усилило это впечатление. Нерешенные загадки не давали ей покоя даже во сне: события наслаивались друг на друга, голоса смешивались, и уже maman тенором мистера Бальдра, будто озвучивая приговор, шептала: «Преступление…»

Спокойные дни сменялись столь же спокойными ночами — ничто не выдавало тревогу Флорентины. Пожалуй, это было одно из самых незаменимых умений девушки, а именно: сохранять внешнюю невозмутимость при внутренней нестабильности состояния. Недели текли так же размеренно и неторопливо, приближалась осень с ее промозглыми ветрами и нескончаемыми дождями. Холодало, и Флорентина не могла позволить себе часами прогуливаться по родному парку, предаваясь играм или размышлениям. Бедняжка, она была слаба здоровьем, и любое переохлаждение грозило долгими неделями тяжелой простуды, так что гувернантка пристально следила за девушкой в это время, когда опасность была наиболее велика.

Весь мир, казалось, внезапно померк под тяжелым осенним гнетом, стерлись летние краски, уступив место унылой серости. Начало осени всегда сопровождалось у девушки мучительными припадками меланхолии и грудной болезни, которые филигранно подтачивали хрупкий организм. Несмотря на то что в камине весело потрескивали поленья, в спальне Флорентины было довольно промозгло, будто каменные стены замка насквозь пропитались холодной моросью.

Накинутая на голову и плечи шерстяная мантилья и чашка обжигающе горячего чая единственно создавали подобие тепла и уюта. За окном был один из тех октябрьских дней, когда небосклон застилается мутными грязно-серыми облаками, а в воздухе словно застывают капли дождя, создавая ощущение туманной дымки, непостоянной, зыбкой и дисгармоничной. В ней терялись очертания нагих деревьев и беседок парка, исчезал и прихотливо изогнутые аллеи и оранжереи, а вся живность парка погрузилась в сонное оцепенение.

Сидя безвылазно в замке, а чаще всего в своих покоях, девушка постепенно теряла ощущение реальности, все больше погружаясь в таинственный мир фантазий. Ей грезился невиданный остров, скрытый высоко в поднебесье, омываемый не то потоками воздушного эфира, не то бурными морскими волнами, на котором высилась сказочная, крепость необыкновенной красоты и величия, с десятками разнокалиберных башен, готическими фасадами, подобными зарисовкам Рериха, и орнаментальными витражными оконными проемами. И только одна башня уходила ввысь дальше других, более приземистых, башенок, почти скрываясь даже от самых пронзительных глаз. А в ее единственной светлице смиренно сидит она, Флорентина, покойно сложив руки на коленях и устремив прямой взор в решетчатое окно. Совершенно одинокая и всеми покинутая.

Подобным печальным мыслям предавалась Флорентина, сидя у камина и вытянув тонкие ножки поближе к живительному огню. Этот образ затворницы на странном неведомом острове был навеян книгами и древними балладами старой няни, которые она любила нараспев рассказывать долгими зимними вечерами маленькой Флорентине. Но время ушло, девочка уже выросла, отчего няня — а может, причиной этому послужил приказ maman? — почти никогда не заходила к Флорентине, ограничиваясь скупыми приветствиями и встречами в столовой. Вспомнив о милой доброй няне, девушка чуть покачала головой. Как стара и немощна она стала! Слуги поговаривали, что недалек тот час, когда дух ее обретет свободу и устремится навстречу Богу. Но это были слишком страшные мысли, чтобы углубляться в них, к тому же неизвестно, куда они приведут в се нынешнем беспокойном состоянии. За витражным окном с новой силой взвыл ветер, где-то с ужасающим стуком загрохотала крыша: приближалась буря. По мокрым аллеям в сумбурном порыве летели сырые осенние листья, безжалостно сорванные с деревьев и с шумом разметавшиеся под очередным шквалом ветра.

В груди девушки снова что-то сдавило и отчаянно заскребло острыми коготками; она прижала кружевной платок к бледным до синевы губам и судорожно зашлась хриплым кашлем. Огонь бросал отсвет на ее искривленные страданием черты, вырисовывая мрачный изгиб рта и болезненные голубые прожилки у висков. Юное лицо было так же беззащитно прекрасно, как и яркий лихорадочный блеск ее глаз: сама одухотворенная невинность здесь сочеталась с безграничной мудростью. Обессиленная и измученная, Флорентина, обмякнув в кресле тряпичной куклой, не могла отвести взор от вечной дикой пляски огня, а ее скачущие мысли, точно эти огненные всполохи, причудливо смешались, оставив лишь ощущение бренности всего хоть сколько-нибудь живого, даже насквозь промокших грязных осенних листьев, истерзанных яростными порывами ветра и безжалостно развеянных по оцепеневшему парку.

Девушка задремала под аккомпанемент горящих трескучих поленьев. Прошел час, сутки, а может быть, и целая вечность — она не могла определить точно, — как вдруг ее сонный покой возмутительным образом нарушился. В одно мгновение тело сковывал невыносимый холод, леденящий до самых костей, в другое же — необузданный жар, что казалось, все горит в беспощадном огне. Несомненно, начиналась лихорадка. Флорентина мало что помнила о тех часах, только испуганный возглас и нежные заботливые руки, укладывающие ее в постель и дарящие долгожданное облегчение. Ни одна прошлая болезнь не была столь сильной и опасной, так что все всерьез беспокоились за жизнь больной. Maman, вопреки всем своим правилам и привычкам, не отходила от постели дочери, выхаживая ее лучше самой заботливой сиделки, читая вслух любимые книги или просто сидя рядом с ней.

Через две недели кризис миновал, и Флорентина, проснувшись ранним погожим утром, с удивлением отметила, что смертельная усталость покинула ее, тиски, яростно сжимавшие грудь, наконец-то ослабли, а в голове воцарилась ясность мысли. Оглядевшись вокруг, она словно посмотрела на все новыми глазами: так глядят люди, возвратившиеся домой в родные края после долгих изнурительных странствий. Каждая обыденная деталь приобретала невероятную яркость восприятия и глубинное, доселе неведомое значение. Возле постели нарезном ореховом столике стоял огромный букет мильтоний, источавший слабый и несколько сладковатый аромат. На исхудавших щеках девушки появились мягкие ямочки от слабой растроганной улыбки, но еще большую радость принес вид любимой старой няни, привычно заснувшей в слегка покачивающемся кресле. В ее высохших пальцах лежали спицы с начатым вязанием, и, если судить по рукоделию, она находилась здесь довольно давно. Ничто не могло вызвать более искреннюю радость у выздоровевшей девушки. Но слух sa nounou [8] отличался все той же отменностью, что и в детские времена. Как только Флорентина зашевелилась в постели, старушка тотчас приоткрыла лучистые глаза и, ободрительно улыбнувшись, произнесла трескучим старческим голосом:

— Ах, моя милая Flora, наконец-то ты очнулась, а я и не чаяла дождаться. Бедная девочка, болезнь вытянула из тебя все силы.

Флорентина от счастья не могла вымолвить ни слова, ведь она и не надеялась, что к ней когда-нибудь снова подпустят старушку-няню. Добившись искреннего заверения в том, что она никуда пока не уйдет и что ей разрешено присматривать за выздоравливающей больной, девушка окончательно расслабилась, и их разговор перетек в мирное русло, полное старинных поэтических баллад и легенд, передаваемых из уст в уста сквозь поколения.

Так как дочь вскоре пошла на поправку, у maman отпала нужда сидеть рядом с ней, да и статус того не позволял. В определенные часы в комнату заходили безликие слуги, но все внимание девушки безраздельно принадлежало няне, так неожиданно снова появившейся в ее жизни. Из-за остаточной слабости она была не в силах подолгу бодрствовать и вставать с постели, но часами любила слушать длинные стародавние рассказы старушки, исполненные дивной красоты, точно древние произведения искусства. Или же просто слушать родной тихий голос, убаюкивающий лучше любой колыбельной песни.

Девушка прекрасно помнила то летнее утро, когда она решила заглянуть к мистеру Бальдру и нежданно-негаданно стала свидетельницей необычайного зрелища. Та благословенная музыка не выходила из головы, а слова учителя до сих пор предупреждающе звенели в глубине сознания. Она долго размышляла над случившимся, пыталась дознаться правды у слуг, но они только испуганно глядели на нее и молча опускали голову, словно не в состоянии ответить ей. Флорентина справедливо поняла, что им было строго-настрого приказано не разговаривать на эту тему.