Чтение онлайн

Почему-то человек не заметил тени, даже когда она поравнялась и пошла нога в ногу с ним, сбоку. Не посмотрел туда, куда впитывался, всасывался свет масляного фонаря, не отражаясь, в тот сгусток ночного воздуха бесформенный. И глазом не повел, когда тень черным ветром пронеслась прямо перед его лицом, всколыхнув свалявшиеся пряди его волос.

Тогда тень стала подбирать с дороги камушки и подбрасывать их в воздух, чтобы они со стуком падали на твердые кочки и с хлюпаньем – в лужицы скверно пахнущей влаги. Может, на стук и хлюпанье человек обратит внимание?

Не помогло и это; тень узрела сорванную с дерева ветку и принялась выписывать ею пируэты по всем сторонам от человека – каждый взмах сопровождался пронзительным свистом. Ветвь хрустнула, ломаясь, ибо пользы ночной тени никакой не принесла.

Человек остановился на секунду и подкрутил фитиль в фонаре.

Вот тут тень смекнула, что ее все-таки заметили, но умышленно не подали виду. Немедля обернулась она волком с красными глазами и выскочила из зарослей на тракт перед человеком. Расставила широко лапы, разинула пасть, взъерошила загривок, вывалила чудовищно длинный язык со змеевидным раздвоением на конце и раскатисто зарычала.

А человек склонился и погладил волка по холке. Тень в растерянности метнулась с тракта. Человек рассмеялся.

Спустя минуту закружился над человеком ворон и провозгласил его злую судьбу режущим и гулко разошедшимся по лесу карканьем. Желтые глаза ворона колдовским огнем потекли во тьме, и желтый клюв его был точно поминальная свеча по мертвецу.

Но человек признался вслух, что не носит с собой падали, и ему нечем накормить стервятника.

Тогда полетели отовсюду летучие мыши, стаей крыльев-когтей подрали лицо, волосы и одежду, оставили порезы на загрубевших руках человека, зелеными глазами-бусинками расшвыряли искры яда на кровоточащие раны его. Разом живое пищащее облако облепило человека, повалило его наземь, стало катать в грязи и зловонной жидкости, пачкая черные тельца свои красным с коричневым вперемешку.

Тут он вскочил и бросился бежать, а стая, загоревшаяся от разбитого фонаря и плеснувшего из него полыхающего масла, понеслась за ним, будто призрак, восставший из ада, в пламени алкающий пожрать мир. Дикая гонка поскакала по лесу, сопровождаемая писком чертовой дюжины сгорающих заживо кровососов.

Убегая, человек не кричал и вообще не подавал голоса.

Этого тени оказалось достаточно; там, где человек не повернул с дороги, когда направлялся еще в сердце леса, а не бежал прочь из-под древесного полога, тень сошла с тракта, преодолела густые заросли и перешла ручей, не помутив и кусочка пробившегося через ветви лунного света на воде. Да, там, над лесом, в свободном уже от облаков воздухе висела ныне полная луна.

Просыпались самые нечистые создания и выходили на ночную охоту, так что горе было всем, не убравшимся из чертога стволов, если не было у них покровителя вроде магии, способной хотя бы отпугнуть нашедшего добычу хищника. Магии навроде оберега в походном мешке Лихт, моментально загоревшегося дивным светом – даже толстая ткань мешка пропустила часть этого свечения. Почему дева не проснулась в тот миг?

А порождение ночи приблизилось, подняло походный мешок своею рукою и переместило его подальше от дерева, подальше от спящей искательницы приключений. Никак сие действие не сказалось на нем: оно вернулось и всмотрелось в складки спального мешка, будто могло видеть через них одежду Лихт. Особое внимание тени привлекло место, где следовало располагаться ушедшей под подушку левой ладони искательницы приключений с перстнем на пальце, обманчиво потертым и ничего не стоящим. А после нечистая сила вгляделась в мочки ушей девы, затем приковалась взглядом к розовеющему пульсирующему декольте. Неужто ночному духу захотелось запечатлеть на Лихт поцелуй?

Тень сочла, что узнала достаточно, подобралась, сгустилась, сжалась, стала принимать двуногую и двурукую форму. Тут неудобная подушка искательницы приключений сделала свое дело, кольнув пером спящую в шею, и та проснулась. Села, зевая и потирая глаза.

Зрения ее хватило, чтобы тут же различить высокие сапоги из красной кожи, которую могли позволить себе одни лишь богатые аристократы северного края, и это привело к рождению самой страшной мысли, способной возникнуть у девы в этом лесу. В мгновение ока Лихт была на ногах.

Но…

– Прости, – сказала тень. – Непозволительно было с моей стороны пугать тебя.

Меч искательницы приключений вылетел из ножен, и яркий свет осветил поляну – она не намерена была говорить. Искры посыпались от раскаляющегося лезвия, повалил пар из влажного воздуха, от всего вокруг повеяло энергией молелен, мест, пропитанных духом святых и прикосновением богов, имеющих отношение к свету, ненавистных тьме.

Но гость девы не попятился. А меч так и повис в воздухе, едва описав взмах, ибо его хозяйка взглянула в глаза проклятому духу, чтобы увидеть в них все, когда клинок понесется к его призрачной плоти и пронзит ее, даруя смерть тому, кто до сих пор не упокоился.

Ведь глаза эти были виноватыми.

Потом они стали глубже глубокого озера, моря, океана, и Лихт утонула в них. Очнулась, когда нечеловеческая сила оторвала ее от земли, подбросила в воздух и приставила спиной к дереву, так сильно, что из легких искательницы приключений вышибло воздух. С беспомощностью Лихт почувствовала, что походного мешка под кряжистым стволом, где она его поставила, не оказалось.

Тогда на смену беспомощности девы пришла ярость.

И с яростью глаза Лихт ударили по оказавшимся вдруг близко глазам гостя, в которых с такой же силой разлилось желание, неведомое ни одному мужчине, когда-либо бросавшему взгляд на Лихт.

В этих глазах было желание познать ее душу.

В тот же момент сильные пальцы сдавили подбородок девы, приподняли его вверх, отвели в сторону. На шею рычащей искательнице приключений дыхнуло жарким холодом, острейший нож порезал ее, и струйка крови, пар теплоты, пробежала к груди, незвано напрягшейся и отвердевшей.

В заметивших это глазах твари ночной заплясал бесовской огонь. Равно как в теле Лихт вспыхнуло пламя в низу живота.

Но дикий вопль вдруг едва не разорвал барабанные перепонки искательницы приключений, а сила, прижимавшая ее к дереву, неожиданно исчезла.

Лихт сползла по стволу. Уселась в глупой позе, силясь понять, что произошло.

Тени и след простыл.

Затем лес сотряс вой с примешавшимся к нему человеческим писком. Вой перешел в смех, а писк – в хруст костей, и стало затем тихо под луной.

Искательница приключений поднялась; ее жар растаял в ночи вместе со смущением от этого нового для нее чувства. Зашуршали листья растений у берега ручья, и к ночлегу Лихт вновь вышел ее гость.

– Нет, – сказала дева, пятясь назад. Но лес отмстил ей, поставив корнем дерева ножку в виде на земле вздувшейся кочки. Лихт споткнулась и больно упала на груду камней. От обиды за неловкое падение ее злость унесло, а боевое безумие почему-то не соизволило появиться.

Когда ее бережно ставили на ноги, она понимала, что к ней относятся так в последние минуты ее жизни. Но ведь никто не говорил, что она сдалась. Когда музыкальный палец смазал кровь с ее щеки, Лихт краем глаза заметила свой меч: тот елозил по земле в некотором удалении от нее и поворачивался рукоятью в ее сторону.

Ночной гость посмотрел на губы искательницы приключений. Его же губы, щеки, нос измазались в крови, понятно, не его. Вот тут меч рванулся с лесной почвы и впрыгнул в ладонь дочери поэтов.