Чтение онлайн

Пальцы Лихт сжались, кожа запела от прикосновения любимого бархата рукояти. Тонкая рука нанесла быстрый смертоносный удар.

От удара нечистый без звука упал на колени и склонился к земле. Лихт выпрямила его, поддев кончиком сапога его подбородок, занесла клинок, чтобы покатилась голова его, впилась в глаза его вновь перед последним ударом и повела меч.

Взвизгнул воздух. Охнуло дерево. Запротестовал лес.

Но меч дотронулся до шеи нечистого и заколебался в ослабшей руке искательницы приключений.

Потому что в глазах порождения ночи Лихт прочитала лишь грусть и вековую боль.

А меч сразу же вырвали у нее да всадили по самую гарду в дерево.

Тут же передалась искательнице приключений дерева боль, а вместе с нею влилась боль, причиненная ею ее гостю, и наконец, сквозь заслон схватки пробилось страдание ее собственного тела. Златовласка пошатнулась и подалась назад, погребенная под нахлынувшими на нее чувствами. Заплакала, ибо оказалась не в силах сдержать это все в себе.

Меч покинул древесину ствола иссеченного трещинами (будет дупло). Лихт против ее воли взяли на руки, отнесли к ручью. Раздели. Промыли там, где болело.

Одели, засунули в спальный мешок. Сели рядом, устроив ее голову на своих коленях.

– Хватит убийств, – прозвучало в тиши.

Не было силу девы убрать щеку с чужих ног, как не было сил и повернуть голову. Было знание, что лицо ее гостя сейчас темно и мягко.

Меч угрюмо подполз по мелким камушкам, словно чувствуя настроение искательницы приключений. Лихт выпростала руку, обняла рукоять. Показалось, или это гость помог ей собрать для этого волю?

Как бы то ни было, дева зашептала смертельное заклинание для детей мрака. Только волной охватившая ее древняя боль остановила ее на последнем слове.

– Доскажи, – попросил нечистый дочь поэтов.

Но Лихт вместо этого закрыла глаза и смолкла.

…Он знал, что девушка спит, поэтому сидел без движения. Наверное, он хотел, поэтому неловко даже, осторожно погрузил пальцы в ее волосы. Не разбудил, девушка только сладко вздохнула.

– С этого часа и до утра пускай хранит тебя мягкая бездна. По твоему следу шел человек с кинжалом из города. Я прогнал его, а он вернулся. Что ж, он доживет до утра, пусть я и переломал ему все кости. Лес позаботится о том, что жизнь не покинет его, а когда его подберут, то вылечат в лучшем лазарете, ибо он скажет, что нанес тебе смертельный удар, и покажет вот эту подделку, похожую на твое кольцо. В городе поверят, что ты мертва. А ты бы его убила, доведись ему тебя догнать, и была бы по-своему права, поступив так.

Проснувшись, ты вспомнишь все, что я говорю тебе. И это будет последним, что останется у тебя от меня.

С рассветом он ушел. А она проснулась и, кутаясь в мешок, хотела, чтобы он вернулся.

А по этому городу близ южного края материка предыдущего повествования мы проходиться не будем, ибо нас интересует группа старых зданий в отдалении от причалов прилегавшего к городу порта, к которым вела утоптанная дорожка. Четыре дома, все двухэтажные, три из них выглядели слишком плохо, дряхло даже для обиталищ попрошаек и портовых нищих; говоря откровенно, любой моряк при взгляде на них давался диву, как их не сдуло прошедшим здесь недавно ураганом. Зато четвертое, крайнее здание создавало впечатление несколько раз перестроенного, хорошо отремонтированного, по-прежнему прочного и жившего бурной жизнью заведения; в двери его и упиралась дорога от пристаней.

Заведение определенно обладало своим секретом популярности; слава о закусках его хозяйки разносилась на несколько портовых городов вдоль побережья и вглубь материка, а определенные людские круги считали этот дом самым горячим местом своего рода в центральной части южной империи, а ведь на все в мире были свои причины. Дом стоял на своем месте уже больше сотни лет, в нем работали перенявшие лучшее в своем ремесле люди, и даже вышибала ежесуточно обитал у двери из дорогой восточной древесины с хорошо смазанными петлями отнюдь не только для виду.

Своими руками с развитой мускулатурой и видимыми через окна на задний двор тренировками два раза в день он заставлял призадуматься определенного сорта посетителей, прежде чем они совершали какой-либо слишком смелый поступок по отношению к работникам заведения. Заставлял призадуматься, как призадумался он сам, когда в дом мимо него скользнула фигура в темном дорожном плаще с капюшоном, из-под которого выглядывал кончик острого носа.

Смолкли постояльцы и проходимцы (у вышибалы была превосходная память на людей, и он называл проходимцами посетивших дом не более двух раз человек), будто фигура, как вошла, тяжело сдавила зал взглядом. Постояла на виду у всех, затем подошла и опустилась на скамью одного из центральных столов. Моряки, веселившиеся за соседним столом, тут же предпочли перебраться в другое место. Вышибала не удивился, запусти бы странник тарелкой с супом в лицо одному из них, чтобы они поторопились. Вышибалу насторожило кажущееся отсутствие оружия у странника, и та же мысль пришла в голову вошедшей в тот момент в зал с кухни хозяйке, когда ее взгляд упал на нового посетителя.

А странник неожиданно расслабился, опустил плечи, положил руки на стол, что подействовало успокаивающе и на посетителей. Скоро тишина сменилась обычным трапезным гулом без привкуса настороженного любопытства и нервозности.

По одному ему известным признакам в поведении вышибала определил, что странник будто искал кого-то здесь. Вышибала, человек с широким шрамом на голове, конец которого опускался с тщательно выбритой лысины на лоб над правой бровью, посмотрел на хозяйку. Понял, что та не договаривалась о взаимных услугах с каким-нибудь скользким человеком, которого только и мог искать посетитель с такими манерами по отношению к окружающим, да в городе скользких личностей попросту почти и не было. Из чего следовало, что странник ошибся местом, пришел не туда, куда ему нужно, возможно, посетил даже не тот населенный пункт.

Как это водится, вопреки размышлениям вышибалы вскорости уходить из заведения этот посетитель совершенно определенно не задумывал. Желания пообедать, просидев за столом уже несколько минут в компании окружавших его аппетитных запахов и бряцания столовых приборов вкупе с усердно работавшими челюстями постояльцев, он тоже не проявил, да и на лестницу на второй этаж не посмотрел ни разу, а именно она вела ко второй и главной личине дома, который вышибала уже три десятка лет как охранял. Это укрепило вышибалу в выводах, сделанных им из наблюдений за странником.

Что ж, он стал смотреть, как хозяйка подходила к столу странника с намерением предотвратить нужду в физической силе. Вышибала по опыту знал, что из порта порой приходили люди, которым словами объяснить, что им следовало поискать другое заведение, могли лишь миловидные создания с длинными ресницами и игривыми глазами вроде работниц и самой хозяйки дома. Гул к тому времени перерос в обычный для послеобеденного часа гвалт: постояльцы легко забыли о новом посетителе.

Хозяйка смахнула со стола скитальца крошки сухой тряпкой, вытерла пролитый мореходами в спешке суп, склонилась к страннику и улыбнулась. Тут же отпрянула, так как тот, взглянув только хозяйке в лицо, а не еще чуть ниже, спустя несколько мгновений стукнул кулаком по столешнице:

– Выпивки в кружке погрязнее! – потребовал он.

Зал замолчал, ибо услышал неожиданно низкий для тонкой фигуры голос. Вышибала же неприятно улыбнулся, так как определил по звучанию возраст обладателя голоса и остался не впечатлен: молодыми годами, здоровым телом объяснил он себе насторожившие его легкие, порывистые движения странника. А хозяйка вздернула носик в ответ на прозвучавшую реплику, повернулась и пошла в кухню, но прежде одарила юношу порицающим взглядом. За столами наблюдавших эту сцену послышались смешки, затем посыпались едкие замечания и острые словечки в адрес фигуры в плаще.