Чтение онлайн

Все привыкли, кажется.

Но, возможно, старый Лука хотел поведать еще кое что, еще мне неведомое.

— Это была такая же долгая ночь, — продолжал вещать смотритель.

Я, взглянув на мирно спящую Людю, придвинулась ближе к старику, чтобы услышать его рассказ, уж больно тихо он бормотал себе под нос.

— Ветры так же шумели и бились о стены старого Вардаритаса. Все знают, что от самой длинной ночи не будет добра, но никто не ожидал, что опасности несет не стихия, а дурной человек, притаившийся в самых темных закутках ночи.

Он замолчал, чтобы подкинуть дров в камин, а я замерла и затаила дыхание: продолжит или нет эту историю старый смотритель?

— Сначала люди думали, что это самые дурные кадуки и гули выползли из недр нави да тиранят людей посадских, как никак, долгая ночь ведь. А вражины одного за другим резали втихую даже самых лучших часовых крепости. Знал ли старый лорд, что оставив семью на поруки лишь одного отряда, лишится всего семейства? Наверняка… даже не мог предположить такого.

— Вы… там были? — моя спина сама собой выпрямилась, я украдкой взглянула на Майло. Если то, о чем рассказывает старик правда, становилось понятно, почему канцлер не находит себе места. Воспоминания пробудились от долгого забытья, принесли с собой массу тяжких мыслей.

— Мы — деревенские — явились, когда все уже свершилось, — вздохнул смотритель. — Пламя не уничтожило крепость, но нанесло серьезный урон. В ту ночь госпожа и все ее дети, акромя старшей дочки, находились здесь, потому как до той ночи они проживали в деревне. Но лорд Вардас отправился с походом на столицу, уж больно злился на короля за бесчестие дочери, вот и отправил семью сюда, надеялся так их спасти от возможных бед.

Кто бы мог подумать, что это их погубит? Бедняга Майло, все это ему тяжко дается.

— Младших детей мы нашли под грудой обломков. Они были изранены, еле живы. Но живы, и это дарило надежду. Но дети так и не вернулись сюда… в этом их винить сложно. Такой страх пережить…

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Затем, что душа моего господина изранена и болит до сих пор. Он не возвращался сюда столько лет, а теперь вернулся — это добрый знак. Здесь в Вардаритасе двадцать пять лет не наступала весна… не зацветали сады, не зеленела трава. Остались лишь мы — старики. Это место заслуживает лучшей доли, как и господин Майло. Если рядом с ним будет любящая душа, в его сердце тоже придет весна, как и в Вардаритас.

В лицо мне бросилась краска. Я не стала бы переоценивать глубину наших отношений с канцлером. От этих мыслей становилось горько. Задавался ли кто- нибудь вопросом: хочет ли сам Майло Вардас пустить весну в свое сердце? Жаль было наивных стариков. Они давно устали от этого угрюмого места, однако продолжали жить надеждой, служить старым стенам верой и правдой.

— А как так вышло, что дети остались живы? — спросила первое, что пришло на ум, дабы отвлечься от совсем грустных мыслей, и без них было не по себе.

Но прежде чем ответить, Лука молчал довольно долго.

— Никто не видел, что там произошло… и все ж, когда мы пришли — нашли пятерых убитых чужаков. У каждого в сердце торчала стрела, и только у одного стрела вошла в глазницу. Не знаю… не могу судить точно, но еще мальчишкой молодой господин денно и нощно упражнялся в стрельбе из лука. Поговаривали, что стреляет он лучше любого охотника…

Сон одолел меня неожиданно. Хотя это, скорее всего, близость огня так меня разморила. Но снилась мне бесконечная ночь, и пламя, которое пыталось меня поглотить. Собственная стихия словно злилась на меня за неприятие, пыталась наказать за непочтение. Жаждала вырваться на волю, даже отомстить. Я стонала и отбивалась от пламени, даже что-то кричала, пока чьи-то сильные руки меня не обняли так крепко, что отступил не только страх, но и пламя перестало тянуть ко мне свои едкие языки.

Где-то в глубине сознания знакомый женский голос произнес: «Он тот, кто гасит пламя!»

Только после этого в мой сон пришло умиротворение и покой. Мне приснился Вардаритас, только не заброшенный и истерзанный пожаром, а целый и невредимый. А еще снились сады, цветущие буйным цветом, вихри яблоневых лепестков не давали рассмотреть того, кто стоял там, посреди сада в темных одеждах. И вроде понятно было, кто это, но все равно хотелось увидеть его лицо, рассказать ему тайну…

И тут человек стал, что-то громко кричать… тонким девичьим голосом: «Ну ты даешь, дорогуша! Пока меня не было, ты умудрилась пасть в объятия греха!»

Глаза сами по себе открылись…

Тонкое, бледное лицо с темными кругами под серыми смеющимися глазами, резко очерченные скулы…

— Долго же ты, однако, до меня добиралась!

— Людя! — вырвалось неожиданно, само собой, в радостном порыве. Я бросилась обнимать подругу. — А ты долго, слишком долго спала — спящая красавица! Столько всего пропустила, что я даже тебе завидую…

Хоть от красавицы и осталась тень — прежде русые волосы стали выбеленным, словно первый снег, а сама она была похожа на привидение. Все же, это была Людя. Не прежняя, нет. Но зато своя, родная!

19.4

— Ну ты и соня! — с деланным возмущением стала меня распекать подруга.

— Тебя не добудиться!

— Ага! — не осталась в долгу я. — Кто-то спал несколько недель к ряду, а кто- то все эти недели думала, как этого «кого-то» найти!

— Так уж ты и глаз не смыкала все это время, — Людя подсела на любимого конька, что вместо обычного раздражения, вызывало только радость, хоть и с примесью горькой грусти.

— Последние несколько ночей точно не смыкала, — я приблизилась к щербатому камину, у которого свернулся Лука, и подкинула в кострище хвороста.

— Можешь не стараться, — подруга сидела поперек своего лежака и разминала ступни. — Я уже накидала туда веток.

— Холодать стало, — и в подтверждение моих слов, по телу пошел озноб. Порывы ветра снаружи, проникающие в замок через прохудившиеся стены и заколоченные окна, гуляли по ногам даже в глубине комнаты.

— Это тебе похолодало от того, что ты из чьих-то теплых объятий вылезла,

— и такая же едкая, как прежде. Только все равно в этой едкости ощущалось что-то неуловимо грустное.

— Ты меня из этих объятий, между прочим, вытянула! — на всякий случай напомнила я ей.

— Ибо непотребство это, — вдруг копируя интонации и выражение лица старой наставницы, стала шутить девушка. — Без благословения Пресветлой с мужчиной возлежать на ложе.

— Мы возлежали не на ложе, — кисло отшутилась я, стараясь не смотреть в сторону спящего Вардаса, который прикорнул, пытаясь отогнать мой дурной сон, прямо ко мне под бок. — Пресветлая, вроде как про пол и словом не обмолвилась, и если говорить о сне — вообще ничего не имела против.