Чтение онлайн

Самым важным человеком в моей жизни была госпожа Аонис. Если, прочитав это, ты спросишь, почему не Дан, которого я любила настолько, что позволила уничтожить меня, в таком случае, в твоём вопросе будет две ошибки: во-первых, я люблю его до сих пор, а во-вторых, будучи склонной к саморазрушению, я собственными руками лопнула каждый атом своей души, точно мыльный пузырь.

Помню, в детстве меня за мизинец укусила щука, и кожа на месте укуса болезненно содралась. Тогда я продолжила срывать её до тех пор, пока не изуродовала фалангу. Я пошла бы дальше, невзирая на всякую боль, если бы мама не остановила меня. Она умела вовремя вмешаться, чтобы не стало слишком поздно, и в то же время не действовать, пока до этого не дойдет. Я могу сравнить Дана с щукой, что укусила меня за палец, а себя с глупой девочкой, что продолжала изувечивать себя самое. Как бы то ни было, без госпожи Аонис я бы не познакомилась с Даном. Быть может, я даже не стала бы той, что он сумел полюбить.

Да, Дан любил меня. Но что значит любовь, когда не можешь обуздать ненависть?

Я часто вспоминаю, как однажды он привел меня в родильное отделение больницы Коллении. Мы зашли в светлую палату, под стеклом в общей колыбели, словно бактерии, лежали сотни новорожденных. Холодный свет искусственных ламп, гудевших под потолком, заливал их нагие тела, и они по-щенячьи скулили.

Меня шокировало не столько то место, сколько то, что он вообще привел меня туда.

– Ты обещал показать новое оружие, - буркнула я в смятении.

– Я показываю.

Я знала, что больше всего в жизни Дан мечтал о детях также хорошо, как и то, что он никогда бы их не завёл. Со своей "болезнью" он не решился бы обречь собственного ребенка на подобную участь. Он лучше кого-либо знал, что значит "лежать под стеклом". Ты прав, его отец создавал не новую жизнь, а новое оружие, и всё, что Дан видел с детства была жестокость. "Я не могу сказать, что отец сломал мне жизнь, потому что у меня её не было с самого начала", - говорил он не единожды.

О моих родителях я помню немногое. Мой отец трагически погиб. Возвращаясь из долгого путешествия, он наткнулся на молодую черную дыру. Он всегда был хмурым и, кажется, не слишком любил меня. Впрочем, даже его лица я боле не помню. Немногим позже мама скончалась от яда белой змеи, и это одна из причин, почему я панически боюсь змей. Она была красивой женщиной с тихим голосом, и порой казалось, она не говорит, а шепчет. Мне осталось не так много воспоминаний о ней, но одно я чувствую до сих пор - любовь и безграничное тепло.

Оставшись совсем одна в мире, я плакала так часто, что, наверное, источила все запасы жидкости в организме. Это объясняет мою "сухость" всю последующую жизнь. Те годы были также теми особенно одинокими, когда я не знала Сиарис, и никто не называл меня другом.

Мне было около восьми, когда я последний раз купалась голышом в Щучьей речке. Помнится, я стояла по шею в прохладной воде, такой прозрачной, что казавшийся белой, и мечтала научиться дышать под ней, словно ундина. Наслаждаясь её гулким журчанием, я едва ли воспринимала происходящее вокруг. Мне чудилось, жизнь - поток мягкой воды, что течет по руслу. Когда же я вышла на берег, оставленной мною под орешником одежды и туфель не оказалось. Тогда я осознала, что моя жизнь режущий встречный ветер.

Должно быть, вещи стащили мальчишки. Они каждый день придумывали новые проказы после смерти родителей, зная, что меня некому защитить. В отчаянье я рухнула на колени и залилась слезами. Внезапно моей дрожащей спины коснулась чья-то рука. Я испугалась, это мальчишки, и в ужасе закричала. Госпожа Аонис пригнулась ко мне, заворачивая в хлопковую простыню. Рядом с ней стоял таз с бельем, что она вынесла на стирку.

– Где твоя одежда?
– спросила она так ласково, как если бы баюкала меня в колыбели. Я не ответила и пуще разразилась рыданиями. Мои слёзы падали в реку, их уносило течением.

– Разве стоит плакать из-за отсутствия у других людей чувства юмора? Мне кажется, тебе должно быть жальче их, чем себя.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

– Мой сын рассказывал про тебя. Ты Лоралэй, не так ли?

Я была крайне удивлена, что кто-то говорит обо мне, но робко кивнула. Госпожа Аонис подняла меня на ноги и отвела в свой дом.

– Итак, с кем ты сейчас живёшь?
– спросила она, наливая мне в чашку травяной чай.

– Одна, - ответила я сиплым голосом. В последние дни я много кричала на мальчишек.

– И какого это жить в одиночку в семь лет, Лоралэй?

– Лучше, чем не жить вовсе, - это были, возможно, самые мудрые слова, что я сказала за жизнь.

– Кто тебе помогает?

– Городской староста и его жена.

Ничего не сказав, госпожа Аонис вышла в соседнюю комнату, вернулась она пару минут спустя с тёмно-синим бархатным сарафаном и белой атласной лентой.

Я была так шокирована, что даже не смогла выразить восхищение, когда увидела себя в зеркале в этом самом сарафане. Госпожа Аонис была верховной жрицей Храма Света, поэтому в её шкафу было много вещей, таких как тот бархатный сарафан, стоивший больше, чем могла себе вообразить бедная семилетняя сирота.

– Если тебе что-нибудь понадобится, заходи сюда без лишних слов и бери всё, что считаешь нужным, даже если меня или Антерана, моего сына, не будет дома.

От её слов в груди болезненно защемило. Я снова не смогла сдержать слёз, повторяя "спасибо, госпожа Аонис, спасибо", точно молитву. Я благодарила не за её предложение и даже не за сарафан, а за доброту, что она проявила к девочке, которая уже и забыла, что значит доброта.

– И ещё, в деревню на днях переехала семья. Их старшую дочь зовут Сиарис, и Антеран сутками проводит время у них. Мне трудно однозначно говорить о человеке, что принесет моему сыну столько боли, однако, с другой стороны, ты принесешь моему сыну её не меньше, хоть в этом и не будет твоей вины. К тому же, это единственная девочка твоего возраста по близости, что не ходит в школу.

После я пойму и страшный смысл её слов, и ту мучительную интонацию, с какой она говорила о своих сыновьях. Это был первый раз, когда я услышала о Дане.

– Вы говорите так, будто знаете будущее, - промямлила я так тихо, что не была уверенна, расслышит ли меня госпожа Аонис.

– Так и есть. Моя мать священный Оракул, - ответила она, грустно вздохнув.

Я открыла рот от изумления. Все дети называли священного Оракула "бабушкой", но, как оказалось, таковой она являлась лишь одному из нас -Антерану. Дар предвидения передавался по женской линии, и госпожа Аонис часто рассказывала мне о событиях, что происходили десятки лет спустя.

– Как думаешь, какого это знать будущее и не иметь сил его изменить, Лоралэй?

– Знать будущее...
– прощебетала я мечтательно, не услышав ничего боле. Быть может, не захотев услышать.

После встречи с госпожой Аонис на речке я стала часто захаживать к ней. Я испытывала к ней благоговейный трепет. Во снах она приходила ко мне в облике женщины-лебедя. В других частях света таких дев называли ангелами - божественными посланниками любви, и для меня госпожа Аонис была таковой. Она отдавала мне прекрасные платья, многие из которых были мне велики, и я вечерами напролет ушивала их в радостном предвкушении обновки. С каждой вещью была связана своя удивительная история, свои воспоминания, и, принимая их, я чувствовала, как принимаю часть жизни госпожи Аонис - её счастье и горькое бремя. Она говорила не без иронии, что видит во мне себя, и я видела себя в ней. А затем она умерла, и я стала ей.