Искупление
Шрифт:
Ури хихикает, запрокидывая голову, его плечи подпрыгивают от движения, его люди присоединяются к нему. Вито насмехается над ними. Начнем с того, что он не самый улыбчивый мужчина, но его бесит, когда он видит, как взрослые мужчины вот так реагируют на сигналы своего лидера. Не смейся, потому что таков твой босс, не ломай себе шею, потому что таков он. Предполагается, что у тебя все еще должно быть индивидуальное мышление, даже когда ты часть команды. Идиоты. Им нужна лучшая подготовка, это точно, и один-два урока в классе, но этого вряд ли произойдет.
Это ваш самый большой признак того, что ваши мужчины — ублюдки и не верны себе и бизнесу, семье, частью которых они решили быть.
— Что натолкнуло тебя на эту мысль, Маттео? — Я ловлю проблеск улыбки на губах Ури, когда он поворачивается к одному из своих людей, поворачиваясь ко мне боком, и мне хочется расквасить его лицо от гнева и разочарования, проносящихся по моему телу.
Ублюдок.
— Что случилось с двумя нашими грузами в порту, Ури? — Ухмылка растягивает мои губы в ответ на вопрос Вито. Никогда не был тем, с кем можно валять дурака.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отвечает Ури, еще раз пожимая плечами, что чертовски раздражает меня, но не так сильно, как это волнует Вито, потому что на следующем вдохе он вытаскивает пистолет из-за бедра и направляет его на русского. — Ну-ну, Вито, не размахивай оружием, если слишком боишься им воспользоваться.
Я смеюсь над его словами и той гребаной дерзостью, с которой он говорит такое о Вито, но я слишком поздно понимаю, что его слова были отвлекающим маневром, когда он тянется за своим пистолетом. В мгновение ока он нацеливается на Торреса, который стоит рядом с Вито, и в следующую секунду пуля попадает Торресу прямо между глаз.
От быстрого движения у меня отвисает челюсть, прежде чем по ту сторону двери начинается хаос. Это мой гребаный сигнал присоединиться к действию и застать их врасплох. Когда я распахиваю дверь, я слышу звук еще одного выстрела, но я не могу быть уверен, кто это был и куда он был направлен, поэтому я сосредотачиваюсь на ближайшем ко мне человеке Ури. Он стоит у входа, чтобы пройти за стойку, так что между нами ничего нет.
Сжимая рукой пистолет на поясе, я делаю тихие, рассчитанные шаги к нему, но когда я оказываюсь в дюйме от него, он крутится на месте, держа пистолет наготове, но ствол направлен вниз.
Я пользуюсь случаем, чтобы ударить его локтем в горло, звук его шипения и удушья достигает моих ушей, когда хватка на его пистолете ослабевает. Выбрасывая ногу, я сталкиваюсь с задней частью его ног, и он заваливается вперед, пистолет выскальзывает у него из рук и скользит по полу, пока он шипит от боли, стоя на четвереньках.
Поскольку мы заблокированы от всех остальных в баре, я опускаюсь на колени, не желая пока использовать свой пистолет, если меня все еще не заметили, потому что шум выдаст меня. Прежде чем этот ублюдок попытается напасть на меня, я обвиваю руками его шею, а ногами талию и откатываю нас в сторону.
Он хряхтит в моих объятиях, впиваясь пальцами в мои руки, когда пытается ослабить хватку, но это не первый раз, когда я кого-то душу, и не первый раз, когда я делаю это в такой позе. Если подумать, я, наверное, и раньше кого-нибудь душил за этой стойкой.
Парень пытается ударить меня ногой через голову, и я ухмыляюсь, устраивая свои ноги так, чтобы они оказались между его ногами, разводя их в стороны и удерживая на месте. Крепко сжимая его в своих объятиях, я сжимаю руки на его шее, чувствуя, как его борьба со мной истощается, пока в моих руках не остается ничего, кроме безжизненного тела.
Когда я отпускаю его, отбрасывая в сторону, шум зала быстро возвращается в фокус, когда я слышу крики и ворчание, доносящиеся с другой стороны бара. Прежде чем я даже попытаюсь смешаться с ними, я тянусь за его пистолетом и засовываю его в карман своего пиджака, радуясь дополнительному патрону, если потребуется.
Убирая волосы с глаз, я делаю глубокий вдох и, пригнувшись, подхожу к отверстию сбоку от бара. Еще один из наших людей лежит без сознания на полу в нескольких футах от меня, в то время как Маттео и Вито перевернули стол и стреляют из-за него.
Я не уверен, видят они меня или нет, но это пока не мой приоритет. Мне нужно знать, что происходит с остальными русскими ублюдками. Однако поворот моих братьев намекает на то, что русские стреляют с другого конца комнаты.
Отступая за стойку, держа пистолет наготове, чтобы прицелиться, я двигаюсь так быстро и бесшумно, как только могу, к проему слева. Когда я добираюсь до другой стороны, там остается только один человек.
Ури.
Его внимание отвлекается. Нет. Он поворачивает другой стол, его пистолет в руке, когда он смотрит направо, чтобы попытаться еще раз выстрелить в моих братьев.
Поднимаясь на ноги, я прижимаю дуло пистолета к его затылку, и он замирает от прикосновения холодного металла.
За долю секунды мой взгляд перебегает с Вито на Маттео, затем на мертвое тело Торреса, лежащее среди крови и побоища, прежде чем я останавливаюсь на лысом мужчине передо мной. Не теряя больше ни секунды, я нажимаю на спусковой крючок, наблюдая, как гигант бесформенной кучей рушится на пол.
Моя грудь вздымается от адреналина, бегущего по венам, когда в комнате наконец воцаряется тишина.
— Ты в порядке? — спрашивает Маттео, выбегая из-за стола, его накрахмаленная белая рубашка в крови, а его сердитые глаза осматривают беспорядок вокруг нас.
Я встряхиваю руками, пытаясь сбросить напряжение, которое туго скрутилось внутри меня, но это немного сложнее, чем я ожидал. Не отвечая брату, я перешагиваю через безжизненные тела, направляясь к Торресу, и присаживаюсь рядом, когда добираюсь до него.
Дырка от пули в его черепе навсегда останется в моей голове. Во всем этом не было необходимости. Сегодня никому не нужно было умирать, и особенно Торресу, но вот мы снова сидим посреди кровавой бани. Только на этот раз мы потеряли одного из наших самых верных людей.
Я чувствую, что кто-то приближается ко мне, но не поднимаю глаз. Вито похлопывает меня по плечу. — О Торресе позаботятся с гордостью и честью, брат. Кто-нибудь, сообщите его семье, необходимо проявить уважение. Какую бы финансовую поддержку он ни оказывал своей семье, теперь мы ее обеспечиваем.
— Да, сэр. — С этими словами кто-то сбегает вниз по лестнице.
Эти смерти… никогда не становятся легче. Мы можем чтить и уважать умершего человека передо мной, но это все равно не вернет его к жизни. Кто-то может сказать, что это последствия той жизни, которую мы выбрали, но я бы назвал это чушью собачьей.