Чтение онлайн

В отличие от «Газеты» Ренодо, ориентированной на сравнительно широкую городскую аудиторию, «Историческая Муза» предназначалась для того круга, который являлся производителем новостей. Не будучи частью избранного общества — в его листках нередко встречаются извинения перед читателем, что он описывает тот или иной праздник с чужих слов, ибо не имел возможности на него проникнуть, — Лоре постоянно и восторженно его изображал. Судя по всему, эти отчеты в большей степени удовлетворяли свойственную высшим кругам потребность в восхищении, нежели служили источником информации для непосвященных. Успех Лоре был обусловлен тем, что он воспроизводил точку зрения восторженного зеваки, снизу вверх взирающего на развлечения великих мира сего.

Помимо моделей Ренодо и Лоре у «Газеты страны Нежности» был непосредственный прототип — «Газета из многих мест», галантная забава особняка Рамбуйе образца 1640 г. И в том, и в другом случае выпуск рукописных листков свидетельствовал не только о высокой степени самосознания группы, но и о ее желании подчеркнуть свою автономность от остального общества, своеобразное положение «государства в государстве». Интересно, что к 1670-м гг. это ощущение собственной автономности, по-видимому, распространилось на большую часть светского общества. Когда в 1672 г. Жан Донно де Визе (1638–1710) принялся за издание «Галантного Меркурия», его начинание нашло достаточную поддержку среди читателей. Как показывает обращение издателя к публике, изначально журнал был задуман в качестве своего рода справочника, из которого «любители новостей, провинциалы и чужеземцы, которые не знакомы со многими высокорожденными или высокодостойными особами, о которых им часто приходилось слышать, <…> узнают все, чем они славны и что им приносит уважение». [247] Однако более развернутая программа, представленная на первых страницах издания, предлагала несколько другое разграничение: в «Галантном Меркурии» не будет государственных новостей, за исключением тех, что являются предметом всеобщего обсуждения. Вместо этого в нем можно будет прочитать беллетризированные рассказы о реальных происшествиях, то есть тот тип повествований, который нам уже известен, с одной стороны, по творчеству госпожи де Скюдери, с другой — по скандальной хронике Бюсси-Рабютена. Приведем выдержку из содержания первого тома: «История жемчужного ожерелья», «Почести, отданные в память о покойной госпоже де Монтозье», «Похвала господину аббату де Ноай», «Основание Академии архитектуры, профессором которой станет сьер Блондель», «История зеленых шелковых чулок», «Вступление господина герцога де Фейад в должность полковника французских гвардейцев», «Похвала господину маршалу герцогу дю Плесси», «Речь по поводу „Баязета“, трагедии сьера Расина», «Приключения, случившиеся в Константинополе с одним французом, по которым можно судить о турецкой галантности», «История той, что предпочла сгореть с мужем, нежели видеть его неверность» и т. д. Иными словами, как и более ранняя галантная периодика, «Меркурий» балансировал на грани между «реальностью» и «литературой», предлагая своим читателям определенный способ подачи светских новостей, герои которых легко превращались в героев уже вполне вымышленных повествований.

Впервые «Газета страны Нежности» была опубликована в середине XIX в. в качестве приложения к знаменитому «Дню мадригалов».

Из Новой Дружбы

Несколько дней назад отсюда отбыли две высокородные дамы, {13} избравшие разные пути к Нежности: одна села на корабль на реке Склонности, другая же отправилась по дороге, ведущей к Нежности-на-Признательности. Поговаривают, что первую же ночь она провела в Небольших Услугах и лишь отобедала в Любезности. Что касается другой, то неизвестно, добралась ли она, но, по всем приметам, ее путешествие должно было быть удачным, ибо когда она садилась на корабль, река была полноводной, а ветер — благоприятным. Еще по окончании кампании здесь ожидают прибытия кавалера, {14} прославившегося повсюду обширным умом и сердцем; также уверяют, что должен прибыть юный герой, {15} отличившийся в последних схватках. В нашем городе довольно и других особ, намеревающихся отправиться в Нежность, но они еще не решили, какой путь избрать.

Из Незаурядного Ума

Все здесь обеспокоены судьбой знаменитого чужестранца по имени Акант, {16} который побывал у нас уже довольно давно, но до сих пор мы так и не имеем вестей о его прибытии в Нежность. Известно, что он останавливался в Милых Стихах, где был превосходно принят; затем ему так приглянулись Любовные Послания, что, имея возможность заночевать в Искренности, он предпочел остаться в этом прелестном селении. Одни болтают, что после этого он внезапно свернул вправо с дороги к Нежности-на-Уважении{17} и отправился по реке Склонности. Другие уверяют, что он через нее переправился и остановился в Небольших Услугах, дабы затем отправиться по пути, ведущем к Нежности-на-Признательности, а третьи клянутся, что он продолжил прежний путь. Некоторые даже полагают, что он уже добрался до Нежности. В общем, никто ничего в точности не знает, что огорчает всех его знакомых, ибо человек это в высшей степени достойный.

Из Забвения

Несколько дней назад сюда прибыл чужестранец{18} весьма приятной наружности, который, проделав путь из Новой Дружбы до Незаурядного Ума, из Незаурядного Ума до Милых Стихов, из Милых Стихов до Галантных Записок и из Галантных Записок к Любовным Посланиям, на выезде из этого приятного селения сбился с дороги и вместо того, чтобы отправиться в Искренность, прибыл в наш город, где провел целый день, даже не заметив, что заблудился. Но как только ему на это указали, он покинул нас с такой поспешностью, что, по уверениям некоторых, за два дня продвинулся больше, чем с момента отъезда из Новой Дружбы.

Из Небрежения

Никогда еще не приходилось нам лицезреть столь милых чужестранок, {19} как те, что сейчас находятся в нашем городе. Впрочем, не вполне понятно, что их тут удерживает. Одни уверяют, что они сбились с пути; другие — что их изгнали из Нежности тайные раздоры между новым и старым городом; третьи — что они собираются туда вернуться, как только немного у нас передохнут; четвертые — что им так хорошо в этих местах, где никто ни о чем не тревожится, что они не уедут, — это весьма украсило бы наш город, ибо они хороши собой и исполнены ума.

Из Искренности

Наше маленькое селение посещает столь мало чужестранцев, что можно было бы даже не отмечать его на Карте, путешественникам это не причинило бы неудобств; ибо большинство тех, кто хочет добраться до Нежности, объезжает его справа или слева; это настолько разрушило нашу коммерцию, что мы ниоткуда не имеем новостей.

Из Равнодушия

Несколько дней назад к нам прибыл молодой чужестранец;{20} он хорош собой, имеет приятный вид, любезен и умен. Его приезд заставил всех вокруг твердить, что вряд ли такой человек задержится тут больше дня, однако он так среди нас прижился, что даже не заговаривает об отъезде. И является нам отнюдь не в сельском наряде, пригодном для продолжения путешествия; нет, всякий день мы встречаем его в наших храмах, на улицах и у дам, в белокуром парике, напудренном и завитом, словно он собрался на бал. Иные все же уверяют, что, несмотря на недостаток рвения и томный взгляд, он не столь безразличен, как кажется; но спокойное выражение его лица заставляет подозревать отсутствие страстных желаний, и никто не сомневается, что мирные, пускай самые незначительные удовольствия он предпочтет величайшим наслаждениям в мире, если те сопряжены с некоторым неудобством; поэтому неизвестно, будет ли он упорствовать в своем намерении добраться до Нежности, ибо туда не доедешь без трудностей.

В 1654 г. читатель, открывая новый роман, напечатанный под именем господина де Скюдери, попадал на свадьбу героев, Клелии и Аронса. Внезапно торжество прерывало наводнение, а вслед за ним — землетрясение. Суженые оказывались по разные стороны разверзшейся пропасти, и в довершение всех бед прямо на глазах жениха Клелию похищал его соперник, Орас. В погоне за ним Аронс внезапно наталкивался на поединок, в котором несколько человек теснили одного. Бросившись на помощь слабейшей стороне, он неожиданным для себя образом спасал властителя Перузии, который, естественно, настаивал на том, чтобы Аронс стал гостем в его замке. Так, через полсотни страниц после бурной завязки, читатель сталкивался с первым замедлением действия, теперь переместившегося к перузскому двору. Там Аронс узнавал, что у властителя в плену находится царь Порсенна, и решал его спасти. Меж тем в Перузии его ждало знакомство с правительницей Леонтин, которая сразу прониклась к нему безотчетной симпатией и уважением. Чтобы лучше узнать героя, она расспрашивала о нем одного из его спутников по имени Селер. Тот с охотой поведал ей историю Клелии и Аронса, неоднократно прерывая ее рассуждениями на различные моральные темы — скажем, о том, до какой степени симпатия может быть рациональна. Как выясняется, Аронс с детства воспитывался в семье римских изгнанников вместе с их дочерью, Клелией. Но его родители были родом не из Рима, и он с самого начала знал, что брак между ним и Клелией невозможен, поскольку отец отдаст ее только за римлянина. Это не помешало ему, когда оба выросли, в нее влюбиться. Меж тем Клелию страстно полюбил Орас, еще одна жертва тирании царя Тарквиния, в отличие от Аронса обладавший всеми необходимыми для жениха качествами. Орас и Аронс одновременно признались Клелии в любви, но она попыталась обернуть оба признания в шутку. В этом намерении ей поспособствовало появление еще одного изгнанника по имени Эрминий. У того в Риме осталась возлюбленная (Валери), поэтому он принялся ухаживать за Клелией из чистой галантности, что несколько разрядило напряжение классического любовного треугольника. Вот тут-то и появляется «Карта страны Нежности».

Как можно видеть даже из этого беглого пересказа начальной части сюжета (около 300 страниц из нескольких тысяч), «Клелия» — роман, в основном состоящий из бесед и рассказов. Его структура напоминает о том, что авторы XVII в. стремились выстраивать свое повествование по законам эпоса (чем объясняется начало in media res). И о том, что перед нами сочинение эпохи безусловного главенства театральных жанров. Как в классицистической трагедии, герои мало действуют и много рассуждают о своих чувствах и постоянно попадают в ситуации, когда им необходимо делать выбор между личными интересами и веленьями долга (к примеру, Аронс все-таки спасает правителя Перузии, хотя это лишает его возможности догнать Ораса и Клелию). В этом смысле группы собеседников, обсуждающие поступки героев, берут на себе функции хора, то выслушивая рассказы об их страданиях, то снабжая их информацией, необходимой для дальнейшего развития действия.

Взявшись за один из важнейших эпизодов древнеримской истории — изгнание Тарквиния Гордого и установление консульского правления (ок. 509 г. до н. э.), — госпожа де Скюдери буквально следовала программе, за пару десятилетий до того предложенной Гезом де Бальзаком в «Продолжении живого разговора, или О беседе римлян»: она показала римлян за беседой. Это совпадение вряд ли случайно. Многое говорит о том, что все связанное с госпожой де Рамбуйе представляло для писательницы особую ценность. Трудно предположить, что ей не был известен обращенный к маркизе текст, опубликованный еще в 1644 г. Что касается выбора исторической эпохи, то госпожу де Скюдери очевидно привлекла возможность соединить вместе два героических сюжета, центральными персонажами которых являлись женщины: с одной стороны, историю гибели Лукреции, с другой — эпизод переправы Клелии через Тибр. Причем в обоих случаях речь шла о специфически женском героизме, отличном от мужского. В интерпретации госпожи де Скюдери и Клелия, и Лукреция не пытались выйти за пределы своего предназначения и присвоить себе добродетели противоположного пола. Напротив, сугубая женственность позволяла им оказывать «цивилизующее» влияние на окружавших их мужчин. Так, неистовый Орас смирял свой нрав рядом с Клелией, и даже Тарквиний не сразу решился учинить насилие над Лукрецией. Парадоксальным образом, подвиги обеих героинь оказывались вынужденной мерой, к которой им приходилось прибегнуть, исчерпав все прочие аргументы. Совершая их, они показывали, что способны следовать мужскому этосу, хотя сам по себе он оставался для них чужд.

Два десятка лет спустя в «Поэтическом искусстве» (1674) Никола Буало заметил по поводу сочинений госпожи де Скюдери, что в ее изображении Катон выходит галантным кавалером, а Брут — дамским угодником. [249] Эти слова во многом определили репутацию писательницы для последующих поколений. Нет сомнения, Буало был прав: в «Клелии» Луций Юний Брут мало похож на сурового основателя республики, пожертвовавшего ради нее жизнью собственных сыновей. Но госпожу де Скюдери как раз интересовал не этот освященный традицией образ, а его возможная оборотная сторона. Она не видела противоречия в том, чтобы за дверьми кабинетов, вдали от посторонних глаз, будущий государственный муж вел галантные беседы с дамами и — кто знает — задумывался о маршруте собственного путешествия по стране Нежности. Такова была ее версия частной жизни великих обитателей Древнего Рима.