Чтение онлайн

А граф де Лозен решил во что бы то ни стало завоевать ум Мадмуазель — или умереть. В этом ему не помешала бы помощь, но он взял за правило полагаться лишь на самого себя. Что делать? Его гений принялся пристально изучать принцессу, со всей серьезностью и на протяжении некоторого времени; он подметил, что принцесса любит двор и остроумцев и по природе (как свойственно ее полу) любопытна; поэтому он решил пойти именно этим путем, проще всего ведущим к цели. Однажды он был у принцессы и после многих прекрасных речей, как бы служивших прелюдией к задуманному, ловко свернул в нужную сторону и заговорил о не столь гласных придворных делах. «Неужели, Мадмуазель, — сказал он ей, — Ваше Королевское Высочество желает вечно оставаться у себя и не иметь сношений со двором? Неужто в самом цветущем из дворов нет ничего для вас привлекательного? Ведь там можно видеть людей со всех четырех сторон света, постоянно приезжающих взглянуть на величие и великолепие Лувра, отдать дань восхищения нашему несравненному монарху и всему королевскому дому, прекрасней и чудесней которого, без сомнения, нет в целом мире. Возможно ли, что все это великолепие и утонченнейшие умы, которым там несть числа, ничем не привлекают Ваше Королевское Высочество? Конечно, лишь Вашему Королевскому Высочеству дано всегда находиться при дворе, не покидая своих покоев, ибо, лишив Лувр его лучшего украшения, каковым является присутствие вашей королевской персоны, вы можете воссоздать двор в Люксембургском дворце или в любом другом месте, где находитесь». «Вы изволите смеяться, господин де Лозен, — отвечала Мадмуазель, — ваш неизменно галантный ум и тут стремится быть галантным?». «Упаси Бог, Мадмуазель, — возразил господин де Лозен, — чтобы я переступил границы должного почтения! Мне слишком хорошо известно, как я обязан говорить с персонами вашего ранга, чтобы я мог позабыть о долге. И то, что я беру за смелость вам сказать, есть лишь малый избыток преданности в служении Вашему Королевскому Высочеству, которую я всегда ощущал и которая с каждым моментом все возрастает. О да, Мадмуазель, — продолжал он, — у меня есть желание, невыразимое желание видеть вас госпожой целого света, и, если бы мне посчастливилось хоть чем-то тому посодействовать, жизнь моя была бы ничтожнейшим из даров, которые я хотел бы вам вручить, ибо мое искреннее желание — служить интересам Вашего Королевского Высочества». «Господин де Лозен, вы слишком великодушны и учтивы; я хотела бы иметь возможность выразить вам признательность; но так как мои чувства слишком необычны и редкостны для нашего времени, мне следовало бы быть кем-то более могущественным, дабы достойно вас отблагодарить. Но знайте, что до конца дней я сохраню память о ваших добрых и великодушных побуждениях». «Мадмуазель, — сказал господин де Лозен, — не жажда фортуны побуждает меня к таким речам; мой единственный резон — Ваше Королевское Высочество, и ваше дело мне кажется столь славным и справедливым, что я готов на все, чтобы сдержать слово». — «Но, господин де Лозен, — сказала Мадмуазель, — что вы хотите от меня после столь благородного и великодушного признания? Как! Чтобы потом пошла молва, что принцесса моего ранга не смогла отблагодарить высокие стремления благородного человека? Прошу вас, удоволетворитесь тем, что было сказано, не торопите меня и ожидайте лучшего от времени и от фортуны, но помните о своем слове: если вы о нем не забудете, то буду помнить и я». — «Нет, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — я о нем не забуду, и, если Ваше Королевское Высочество окажет мне милость и потребует тому доказательств, вы увидите, как я исполняю задуманное. И чтобы показать свою искренность, я хочу немедленно дать вам средство меня испытать. Вы знаете, что я имею счастье быть на хорошем счету у короля, поэтому мало что происходит при дворе, о чем я не узнаю одним из первых; и, если вы, Мадмуазель, почтите меня доверием, я смогу вас обо всем оповещать. Я не буду говорить о соблюдении тайны: Ваше Королевское Высочество сохраняло осторожность и в более насущных обстоятельствах; так что на этот счет я спокоен. Король вас любит и полюбит еще более, если вы, Мадмуазель, проявите немного усердия; тогда вы будете сидеть за его столом и иметь первое место во всех развлечениях: король будет счастлив иметь вас рядом, вы — принцесса на выданье, и, без сомнения, он непременно устроит вашу судьбу в соответствии с вашим рангом, если не удастся найти равного вашим достоинствам. Что касается меня, то Ваше Королевское Высочество может рассчитывать на мою совершенную преданность, и уверяю, что, когда речь идет о ваших интересах, я не упущу ни малейшей возможности сделать все от меня зависящее, имей я дело с королем или с кем-нибудь другим; смею надеяться, что вскоре Ваше Королевское Высочество почувствует мою заботу».

Такое удачное начало предвещало графу де Лозену счастливый и славный конец: он говорил Мадмуазель о тайнах, доверии, удовольствии и затронул струну брака. Все это были важные вещи для принцессы, а тот, кто о них рассуждал, делал это так красноречиво и приятно, что она не могла противостоять дружной атаке стольких противников сразу и, внимательно выслушав господина де Лозена, до такой степени обрадовалась, что полностью поверила нежным речам, столь приятно ей льстившим. Первым тому свидетельством для господина де Лозена стали ее слова: «Хорошо, граф де Лозен, и как же следует поступить? Я готова исполнить то, что вы советуете, но как?» «Для начала, — отвечал он, — необходимо, чтобы вы доверились надежному человеку, на которого можете положиться». «И где же, — улыбнулась она, — мне взять такого?» «О, Мадмуазель, — ответил господин де Лозен, — как я был бы счастлив, если бы Ваше Королевское Высочество решили бы на меня положиться! Как бы я был вам верен! Если бы мне выпало это счастье, я скорей пожертвовал бы собой, нежели допустил неверность. И когда бы вы, Ваше Королевское Высочество, начали оказывать мне доверие, вы бы всегда знали, что происходит и о чем говорится даже в кабинете короля, независимо от того, при дворе вы или нет». «Хорошо, господин де Лозен, — молвила Мадмуазель, продолжая улыбаться, — раз вы считаете, что это необходимо, я решила избрать наперсника, которому я без прикрас открою свои мысли, дабы побудить его сделать то же самое. Но ему следует помнить: если узнаю, что он меня обманывает, то раньше или позже он будет наказан; напротив, если он будет поступать как человек галантный, то будет вознагражден больше, чем позволяет себе надеяться». — «Как, Мадмуазель, — отозвался господин де Лозен, — после столь чарующих слов, произнесенных Вашим Королевским Высочеством, найдется ли человек столь низкий, чтобы не исполнить свой долг? Быть такого не может, небо слишком праведно, чтобы допустить столь черную несправедливость. И ежели по несчастью такое произойдет, я прошу у Вашего Королевского Высочества милости дозволить мне надеяться послужить орудием наказания столь ужасного преступления или хотя бы принять участие в столь славном деле». «Что же, господин де Лозен, вы получите полное удовлетворение, если это способно вас удовлетворить, и вы единственный покараете виновного, если он таковым окажется. Но не надейтесь отказаться от своего слова, ибо особам моего ранга не следует обещать сверх того, что намереваешься исполнить». «Мадмуазель, я сдержу слово или расстанусь с жизнью», — отвечал господин де Лозен. «Но если в избранном мной наперснике вы найдете подлинного друга, или близкого родича, или союзника, одним словом, кого-то, кто вам дороже самого себя, то как вы поступите? Ибо надо вам разъяснить все, чтобы вы не могли сослаться на неожиданность…» «Ах, Мадмуазель, Ваше Королевское Высочество недооценивает мою отвагу, если мне дозволено так сказать со всем подобающим почтением, мой долг дороже мне родных и друзей, и жизнь для меня — ничто в сравнении с честью. Но, — продолжал наш несравненный граф, — дозволено ли будет спросить, кто этот счастливец, против которого Вашему Королевскому Высочеству любо меня воодушевлять, как будто мне предстоит биться с полчищем врагов?» «Враг, с которым вам сражаться, если он меня предаст, — сказала Мадмуазель, — силен и могущественен, хотя на вид невелик, и потому я хочу убедиться, что вы не станете колебаться, когда я его назову». «Мне, колебаться! — воскликнул господин де Лозен. — Вы всегда найдете меня непоколебимым». «Тем не менее я уверена, — сказала Мадмуазель, — что одно его имя не раз заставит вас задуматься и, возможно, он окажется достаточно силен, чтобы вы раскаялись в том, что тут наобещали». «Мне, раскаиваться! — отвечал господин де Лозен. — Никто на этой земле — даже сама смерть, не способен заставить меня отречься от сказанного, и, когда все силы света вооружатся на мою погибель, я буду взирать на них с отважной смелостью, ничуть не умаляя своего великодушного намерения». На это Мадмуазель отвечала ему следующим образом: «Готовьтесь тогда либо отказаться от своих слов, либо покарать самого себя за черное преступление, за которое вы намеревались наказать виновного, ежели вам выпадет несчастье провиниться, ибо лишь вам хочу я довериться и не знаю никого, кто лучше мог бы с тем справиться; подумайте хорошенько, перед тем как дать слово, готовы ли вы мне верно служить». «Да, Мадмуазель, — сказал граф де Лозен, — я готов на все, что потребует служение вам, и, поскольку Ваше Королевское Высочество оказывает мне честь, предпочтя меня множеству людей, более того достойных, я обещаю, что никогда не изменю данному слову».

Не успел граф де Лозен откланяться, как принялся размышлять об успехе своего предприятия; наконец-то он мог похвалиться, что выиграл с одной простой попытки, и потому он не преминул в точности придерживаться того, что обещал принцессе, которая, со своей стороны, была не менее рада положиться на единственного человека, который был способен приносить ей надежные известия обо всем, что творилось при дворе. Она видела его полную преданность и рвение, с которым он старался разузнать все самое тайное. И принцесса была до такой степени рада, что с трудом сдерживалась.

Так прошло некоторое время, и господин де Лозен, который продолжал гнуть свою линию и умножать усердие, наконец убедился, что достаточно завоевал ее расположение, чтобы, если судьба останется к нему столь же благосклонна, надеяться однажды завоевать еще больше; и его все более воодушевляло желание добиться успеха.

Однажды утром он явился раньше обычного — случайно ли, намеренно ли, или и вправду имея сообщить Мадмуазель какую-то новость, — и, поднявшись по лестнице и дойдя до самой комнаты принцессы, он, как всегда, хотел войти, но, приоткрыв дверь, заметил принцессу перед зеркалом, с приоткрытой грудью. Он отступил и прикрыл дверь, из почтения не решаясь войти. Мадмуазель, заметив что-то мельком и услыхав, как закрылась дверь, громко позвала и с большой поспешностью осведомилась о том, кто это был, а когда к ней подошли, спросила: «Разве это не господин де Лозен?» Особа, пошедшая взглянуть, ответила, что да. «Пусть войдет!» — несколько раз воскликнула принцесса. Господин де Лозен вошел и отвесил ей низкий поклон, а Мадмуазель сказала: «Сударь, почему бы не войти без этих церемоний? Как, — продолжала принцесса, улыбаясь, — разве за дамами ухаживают, убегая?» «До сих пор, — отвечал он, — я знал свой долг перед обычными дамами, но никогда не мог выучить, что подобает королевским особам, а если знал, то недавно все позабыл». «Что вы хотите сказать?» «Что я хочу сказать? — отвечал господин де Лозен. — Как! Ваше Королевское Высочество желает, чтобы, позабыв о почтении, я вступил в поединок, который, как предвижу, полностью меня погубит?» «Что вы опять хотите этим сказать, — повторила она, улыбаясь. — Я ничего не смыслю в ваших речах. Объяснитесь получше, если хотите, чтобы я вас поняла». «Ах, — откликнулся господин де Лозен, — боюсь, что я, к несчастью, и так объяснился слишком ясно, но если Ваше Королевское Высочество делает вид, что меня не понимает, то я объяснюсь открыто, когда мне будет на то дано позволение». «Я хочу, чтобы это было сейчас», — сказала она, продолжая улыбаться. «Раз Ваше Королевское Высочество повелевает, — ответил господин де Лозен, — я повинуюсь. Когда я приоткрыл дверь вашей комнаты и шагнул внутрь, то первое, что предстало перед моим взором, была ваша королевская особа, но в столь ослепительном виде, что мои глаза никогда не испытывали такого потрясения, и оно или же страх проявить непочтение и потерпеть крушение, заставили меня поспешно удалиться. Я не менее прочих люблю прекрасное, а войдя к вам в комнату, я издали заметил луч сияющего блеска вашей королевской особы, — я хочу сказать, Вашего Королевского Высочества, в котором собраны все грации и красоты, способные прельщать взор; ибо, хотя вы всегда очаровательны, лилейная белизна, которую вы скрываете под нитью или шелком, эта белоснежная грудь, которую вы не могли укрыть от моего взора, в соединении с величием вашей фигуры, оказали на меня то же действие, что и на высочайших владык мира. Соединение стольких чудес не может не вызывать желания их созерцать. Я знаю, что созерцание прекрасного приносит удовольствие, удовольствие разжигает желание, а желание стремится к наслаждению. Одним словом, мне было не уйти от этих чар, ставших моим несчастьем. Увы! Ныне я понимаю, сколь прекрасно и выгодно звание короля или правителя, ибо лишь им дано безнаказанно стремиться к обладанию этой красотой. Да, Мадмуазель, я утверждаю, что тот, кто вправе вздыхать по прелестям Вашего Королевского Высочества, — без сомнения, счастливейший человек на свете; конечно, блаженство того, кто станет их обладателем, будет еще большим». «Меньшего я и не ожидала от вас, господин де Лозен, — сказала Мадмуазель, — и предчувствовала, что представление, которое вы разыграли у дверей моей комнаты, закончится галантностью, прекрасно измышленной и воплощенной». «Ах, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — как же низко Ваше Королевское Высочество обо мне судит, так думая! Почтение, которым я вам обязан, и обет закончить свои дни в служении вам не принудят меня утаивать мысли, и если надо, то я готов поведать о том всему миру». «Так вы, сударь, думаете, — отвечала Мадмуазель, — что лишь короли и правители имеют законное право стремиться к прекрасному? Разве вам не ведомо, что на это может претендовать лишь достоинство и что ни кровь, ни титулы не прибавят ценности, если, кроме них, ничего нет? Вам известно, что бесчисленное множество людей, без поддержки рождения или крови, завоевывали право желать величия, исключительно благодаря собственным достоинствам. И я, не кривя душой, могу сказать, что первый среди них граф де Лозен, иначе господин де Пегилен, и если по своим качествам он отличается от людей заурядных, то это способно возвысить его, причем с полным основанием, до необычных высот. Не хочу говорить больше, но когда бы вы знали, как я вас ценю, то не завидовали бы другим титулам, если мое уважение для вас и вправду что-то значит». «Ах, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — как я счастлив, что имел честь вам понравиться! И вдвойне счастлив тем, что вы меня немного цените! Да, Мадмуазель, раз Ваше Королевское Высочество соблаговолили объявить мне о столь непомерном счастье, позвольте мне предаться сладким порывам, которые вызывает ощущаемая мной радость, и дать мой душе обнаружить своими движениями тот экстаз, в который погрузили ее ваши последние слова. Ибо, если это правда, — в чем невозможно сомневаться, зная искренность вашей души, — разве нет у меня оснований считать себя счастливейшим из людей? Что я могу сделать, дабы выразить свою признательность за все, чем обязан Вашему Королевскому Высочеству? Как я несчастен, что могу лишь этого желать, причем тщетно, вовеки не имея возможности расплатиться за самое ничтожное из ваших благодеяний!» «Я ничего от вас не требую, — сказала Мадмуазель, — лишь продолжайте этого желать и, если представится случай, исполните желаемое». «Да, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — я отважусь желать, предпринять и исполнить все, служа Вашему Королевскому Высочеству вплоть до последнего вздоха».

Вот неплохое продвижение для нашего новоиспеченного любовника; по моему мнению, ему никогда не доводилось проводить столь сомнительное и отважное предприятие с таким успехом, а последний разговор, позволявший ему надеяться, стал для него лакомой наживкой: из него он почерпнул отвагу следовать своей судьбе до самого конца. Некоторое время он провел в таком положении, продолжая с более чем обычным прилежанием служить Мадмуазель; и по мере того как замечал, что принцесса с удовольствием его терпела, не упускал ничего, на что способен острый ум, чтобы поддержать себя в ее добром мнении; он всегда находил случай для сотни любезностей, приходивших ему на ум; и во всех беседах с принцессой он своими поступками проявлял такую почтительность, а нравом — веселость, что в придачу к живости ума и силе суждений все это было слишком сильно, чтобы ему сопротивляться. И Мадмуазель, чей ум более других был способен судить о таких вещах, черпала в том слишком много удовольствия, чтобы ему не поддаться, тем самым утрачивая способность сопротивляться. Она бывала в восторге, когда видела, как он входит в ее покои, ибо считала его своим безусловным завоеванием, и бросала все занятия ради беседы с ним, ни в чем другом не находя такой отрады.

Так обстояли дела, меж тем как граф де Лозен, с каждым днем влюбленности в Мадмуазель становясь все смелее с ней и ближе, надумал способ узнать, подлинным или ложным, призрачным или реальным было его счастье. Как вы увидите, предприятие это было необычное, но чудесно ему удавшееся, поскольку он убедился в своем безусловном успехе.

Однажды он был у принцессы, ибо старался как можно меньше ее оставлять, и если он выказывал стремление остаться, то Мадмуазель не меньше стремилась его удержать; так вот, он был у нее, и после долгой беседы дал понять, что хочет что-то сказать ей одной. Мадмуазель без труда это заметила и, отведя его в сторону, сказала, что готова его выслушать, если у него есть что сказать. «Правда, — отвечал господин де Лозен, — я хочу попросить Ваше Королевское Высочество о милости, но не решаюсь это сделать без вашего дозволения». «Вы уже давно имеете его, сударь, вам стоит только сказать и смело просить всего, что от меня зависит, ни в чем не сомневаясь». «Хотя Ваше Королевское Высочество столь милостиво обещает исполнить мою просьбу, было бы несправедливо этим злоупотреблять, — продолжал господин де Лозен, — и, если бы я руководствовался иными мотивами, помимо ваших интересов, то, без сомнения, был бы менее смел и более осмотрителен». «Ваши интересы или мои, — отвечала Мадмуазель, — для меня это одно. Говорите и будьте уверены, что получите все, о чем попросите». Господин граф де Лозен отвечал на эти любезные речи глубоким поклоном, а затем продолжил так: «Уже несколько дней я взял себе в голову, что Ваше Королевское Высочество должны вскоре выйти замуж, и эта мысль столь сильно запечатлелась в моем уме, что я считаю ее верным знаком или, чтобы лучше выразиться, делом уже свершенным, и я так этому верю и радуюсь, что позволил себе вольность обратиться к вам со смиренной мольбой: по всей видимости, дело это неизбежное, ибо величайшие мира сего взыскуют этого счастья, а ваша слава повсюду поведала о силе вашей прелести, и среди посвященных в чудесные обстоятельства вашей жизни мало тех (вернее, их нет), у кого не был бы приятно смущен дух и кто бы не вздыхал по вам; если только небеса не решили сделать вас виновной в крайней несправедливости, из этой толпы воздыхателей вы однажды достанетесь одному, и я знаю, что это будет скоро. Я никак не могу выкинуть эту мысль из головы, и она так занимает мое воображение, что я давно уже ни о чем другом не думаю. Поэтому милость, о которой я прошу Ваше Королевское Высочество, состоит в том, что, будучи ранее почтен вашим доверием, я снова о нем умоляю». Тогда Мадмуазель, взирая на него с видом нежным и искренним, отвечала ему такими словами: «Сударь, это справедливо; раз избрав себе наперсника в одном, не доверять ему безоговорочно означало бы отречься от своего выбора. Что до меня, то я не собираюсь так поступать, и я хочу сделать вас единственным хранителем самых тайных моих мыслей; если случится, что, говоря о них, я допущу неосторожность, не забывайте: будучи человеком чести, вы обязаны хранить секрет, а умение молчать — не меньшее искусство, чем умение хорошо говорить. Кстати, скажите, что вы у меня просите; я не говорю о ваших галантностях; из уважения к вам я даже согласна терпеть, когда вы мимоходом мне их говорите, ибо знаю, что такой галантный и придворный ум, как ваш, не может без них обойтись. Лишь вы, сударь, способны так изящно льстить и выдавать обычную мечту за нечто надежное и неопровержимое, хотя на самом деле такое не всегда вообразишь». «Пощады, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — что вы такое говорите? Так вы полагаете, что я думаю не то, что только что сказал! Когда бы Ваше Королевское Высочество могли читать в моем сердце, вы бы увидели, как все в нем истинно, и не имели бы причин во мне сомневаться. Я настолько убежден в том, что сейчас изложил, что вы наверняка увидите следствия, и, если мои молитвы будут услышаны, в самом скором времени. А поскольку об этом деле раньше или позже узнает весь свет, я прошу у Вашего Королевского Высочества чести узнать первым…» «Что?» — прервала его принцесса. «Имя того из ваших воздыхателей, здесь при дворе или за пределами государства, — продолжал господин де Лозен, — к которому Ваше Королевское Высочество будет испытывать наибольшую склонность. Весь мир о нем однажды узнает, и с превеликой радостью. А раз я предан вам бесконечно больше всех прочих, то прошу о предпочтении, чтобы, когда ваши прекрасные уста объявят мне, кого вы собираетесь осчастливить, я смог первым вас поздравить и засвидетельствовать вам свою радость, видя приближение момента, когда вы вручите себя тому, кому окажете честь своим выбором и найдете достойным своей привязанности». Последние слова он закончил глубоким вздохом, который не прошел незамеченным со стороны Мадмуазель; ибо она слишком пристально за ним наблюдала, чтобы упустить малейший из его жестов. «Почему вы тогда вздыхаете, господин де Лозен? Вы мне предрекаете столь прекрасные вещи и тем не менее заканчиваете их вздохом? Где же обещанная вами радость? Мне кажется, что счастье и удовольствия не встречают вздохами. Как вы хотите, — продолжала с улыбкой принцесса, — чтобы я себе это объяснила?» «Ах, Мадмуазель, — отвечал он, — острый ум, подобный вашему, без труда найдет правильное объяснение, особенно вспомнив, что вздыхают обычно по тому, чего страстно желают». «Правда, — отвечала Мадмуазель, — но вы не можете не знать, что вздохи в не меньшей степени бывают вызваны страхом, нежели радостью или желанием. И сердце, испускающее вздохи, слишком замутняет ум, чтобы он смог разобраться в их истинной причине, ибо, на мой слух, они всегда одинаковы и по тону не различаются». «Вижу, — сказал господин де Лозен, — что Ваше Королевское Высочество хочет посмеяться; но что вы ответите на мою просьбу?» «Вы будете разочарованы, — прервала его принцесса, — если ожидаете отказа. Я обещала и хочу сдержать слово; можете быть уверены, что сдержу я его в точности и что вправду назову вам того, кто будет более мне по душе из всех тех, кто, как мне кажется, имеет право на меня претендовать». «Но когда это будет?» — отвечал господин де Лозен с неописуемым восторгом и поспешностью. Принцесса, которая, безусловно, догадывалась о причине, хотя открыто виду не подавала и лишь позволила себе проявить частичку радости, ощущаемой ею в глубине сердца, сказала, улыбаясь, что это случится через три месяца. «Ах, Мадмуазель, сколь долгим будет для меня это время! — воскликнул наш влюбленный. — И какому жестокому испытанию подвергнется мое терпение! Но неважно, — продолжал он, — подождем, раз такова воля Вашего Королевского Высочества».

Вот каково было первое действие этого средства, измысленного им, чтобы узнать, стоит ли ему надеяться или нет. Конечный результат вы увидите в дальнейшем.

Некоторое время спустя пошли разговоры о путешествии во Фландрию, и господин граф де Лозен, который думал лишь о том, как понравиться Мадмуазель, постоянно подыскивал для того новые средства, не изменяя чести и все время помня свой долг перед королем. Он почти все время проводил у принцессы или с ней, когда она бывала в Лувре; ни разу не забывал приносить новости и рассказывал о них с таким изяществом, что даже если они уже были известны и хотя он примешивал к ним серьезные соображения (его отличали быстрота ума и особая основательность суждений), тем не менее непринужденная манера, с которой он их излагал, и множество приятных вещей, им добавленных, заставляли их сиять новым блеском, убеждая принцессу, что он не так уж недостоин ее внимания. Можно сказать, что в одиночку он был способен приятно занимать любое самое блестящее общество. В общем, из всего этого есть один неоспоримый вывод: он сумел покорить один из самых тонких умов, которые только встречаются у женского пола. Но так как для любовника, который желает укрепиться в уме своего предмета, нет ничего хуже, чем уехать и скрыться из глаз, а разлука тем более опасна после удачного начала, ибо необходимо не только проникнуть в сердце, которым стремишься завладеть, но и не отпускать добычу, пока не станешь безусловным ее господином. Нам доводилось видеть, как обладавшие всеми этими преимуществами сохраняли их, пока были рядом, но стоило им уехать, как они утрачивали и предмет любви, и надежды, и никто не вспоминал об их отсутствии. Граф де Лозен был слишком предусмотрителен, чтобы этого не знать, и слишком следил за своим образом действий в этом вопросе, чтобы в будущем совершать ошибки; поэтому он нашел способ избежать столь гибельной и опасной случайности.

Наш несравненный любовник, видя, что ему придется следовать за королем и тем самым оставить свой замысел, столь быстро продвигавшийся вперед, решил добиться, чтобы Мадмуазель отправилась в путешествие вместе со двором: это была та самая поездка во Фландрию, которую король предпринял в 1670 году. Для этого господин де Лозен прибег к паре уловок, казавшихся ему безотказными, как оно действительно и вышло. Первой, кем он воспользовался, стала сама Мадмуазель, к которой он отправился. Сперва он постарался пустить в ход все средства, чтобы завести разговор о поездке. Наконец, найдя подходящий случай, он сказал принцессе: «Не стоит спрашивать, отправляется ли Ваше Королевское Высочество в путешествие во Фландрию: это слишком правильно и разумно, чтобы в том сомневаться». «Конечно, — сказала Мадмуазель, — если того пожелает король; я же не особенно к этому стремлюсь». «Что вы говорите, Мадмуазель, — отвечал он, — король, конечно, этого хочет, как и все прочие, и я уверен, что он того ожидает». «Я поеду, лишь если он мне скажет», — отозвалась принцесса. «Я знаю, — продолжал наш граф, — что двор повсюду, где вы, и только вам пристало казаться к тому безразличной. Но если мне позволено будет высказать свои мысли со всем причитающимся Вашему Королевскому Высочеству почтением, вы не можете пропустить эту поездку, не воспрепятствовав намерению короля явиться во Фландрию в полном блеске: будучи одним из прекраснейших и славнейших украшений двора, Ваше Королевское Высочество не может его покинуть, не забрав лучшей части великолепия. Кроме того, я знаю, что король слишком уважает Ваше Королевское Высочество, дабы дозволить вам остаться, если вы только не будете того желать изо всех сил; еще мне ведомо, что вы слишком любите короля, чтобы обмануть его ожидания». «Вы можете думать и говорить все, что вам заблагорассудится, господин де Лозен, — отвечала Мадмуазель, — но уверяю вас, я не поеду, не получив на то прямого повеления». «Хорошо, Мадмуазель, — сказал господин де Лозен, — если дело только в этом, я уверен, что мои желания исполнятся и Ваше Королевское Высочество увидит Фландрию». Тут он простился и, выходя из комнаты, с улыбкой сказал: «Я отправляюсь к королю за назначением меня кавалером, но не ордена Святого Михаила или Святого Духа». «Что же это может быть? — сказала Мадмуазель с улыбкой. — Во Франции нет других, кроме Мальтийского, но мне кажется, что вы не о нем помышляете». [276] «Вы правы, Ваше Королевское Высочество, — сказал господин де Лозен, остановившись в дверях, чтобы ответить, — назначение, о котором я буду просить короля, мне бесконечно более дорого и приятно, чем все перечисленное Вашим Королевским Высочеством». «И каково оно, — спросила Мадмуазель, приблизившись к нему и продолжая улыбаться, — можно ли узнать?» «Поскольку я намерен его получить, — сказал наш граф, — то Ваше Высочество будет первой, кому я его сообщу». «Значит, сударь, я вскоре увижу вас снова?» «Да, Мадмуазель, раньше, чем вы думаете, и с добрыми вестями». И, отвесив глубокий поклон, он прямо отправился к королю, у которого, после многих речей, спросил, не поедет ли во Фландрию Мадмуазель; король отвечал: если захочет. «Государь, — продолжал влюбленный граф, — вы знаете, что принцы и в особенности принцессы крови не путешествуют без приказа; так что Мадмуазель и в голову не придет двинуться с места, меж тем важно, чтобы она сопровождала королеву. При Дворе нет никого, чье присутствие приносило бы больше чести Вашему Величеству своим блеском и великолепием, и благодаря ее рангу первой принцессы крови, и благодаря ее состоянию, и в силу многих других причин. Поэтому пусть Ваше Величество соблаговолит рассудить: важно, чтобы Мадмуазель не расставалась с королевой, которой, без сомнения, будет неловко в этой поездке без принцессы. Я знаю, государь, что Мадмуазель сама не станет ничего решать из глубочайшего почтения к Вашему Величеству. Будет неприятно, если ей придется отправиться в путь, не имея времени, необходимого для особ ее звания, чтобы должным образом подготовиться, ибо, без сомнения, все должно быть соразмерно ее сану и стремлению полностью отвечать желаниям Вашего Величества. Поэтому, государь, если бы вы сообщили ей свое повеление, — а я совершенно убежден в покорности, с которой она всегда склоняется перед вашей волей, — то она примет его с радостью; решусь даже предположить, что, если Ваше Величество появится во Фландрии без принцессы, она будет безутешна, столь велика ее преданность вашим интересам». «Ну так ступайте и скажите ей, — сказал король, — что я прошу ее приготовиться сопровождать королеву и что я буду ей признателен». Тут повторять дважды не пришлось; господин де Лозен, видя, что его намерения так счастливо исполняются, тут же исчез, не задержавшись ни на секунду; он отправился к принцессе, которая, увидев его входящим в ее покои с веселым лицом, на котором читалось удовлетворение, сказала ему: «Вот и вы, сударь: по-видимому, вы получили от короля, что хотели». «Это правда, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, отвесив глубокий поклон и подойдя чуть ближе, — меня только что посвятили в рыцари, я исполнил утреннее обещание и получил свой первый приказ». «Так мы его наконец услышим?» — сказала Мадмуазель, смеясь и, без сомнения, догадываясь, о чем речь. «Да, Мадмуазель, — отвечал он, — я изложу его в немногих словах. Если угодно Вашему Королевскому Высочеству, то вы можете готовить боевые доспехи: король, имея намерение окончательно покорить фламандцев, решил атаковать их оружием, которому они не смогут противостоять. Именно за этим Его Величество предпринимает эту поездку, о которой я имел честь говорить вам утром. А поскольку за время последней кампании во вражеских землях он распространил свои завоевания на несколько новых провинций, то решил не покидать их, пока не станет там полным господином, и я получил от Его Величества повеление, чтобы вы готовились его сопровождать, ибо Ваше Королевское Высочество будет его решающей силой: я послан просить вас не оставлять его в столь великом и важном деле». Наш влюбленный граф объяснялся так приятно, что не было ничего очаровательней его речей, и Мадмуазель, которой они доставляли заметное удовольствие, слушала с отменным вниманием. Но, желая знать, к чему приведет эта галантность, ибо она прекрасно видела, что все это измышления господина де Лозена, она спросила: «Что вы имеете в виду, сударь, когда толкуете о войне? И разве королю была бы во мне нужда, если бы он задумал воевать? На такую службу более пригодны вы сами, ибо это — ваше ремесло». «О нет, Мадмуазель, — отвечал господин де Лозен, — ибо король желает атаковать этот народ отнюдь не шпагами и мушкетами; он хочет воспользоваться оружием более нежным, но куда более опасным: великим блеском и величием своего двора король хочет поразить умы, от природы любопытные до всего необычного. А коль скоро в Вашем Королевском Высочестве больше притягательности, чем во всех нас, вместе взятых, то от вас он ждет и большей помощи. Да, Мадмуазель, скажу, что воистину лишь вы умеете завоевывать приятностью не только самые грубые умы, но целый свет. Достаточно сказать, что величайший в мире король избирает вас главным и прекраснейшим оружием, которое должно упрочить уже свершенные завоевания и облегчить будущие, еще более великие. И если Ваше Королевское Высочество надеялись, что ваш почет может быть умножен извне, чем-то не от вас самой исходящим, то высокое уважение, проявляемое каждый день нашим славным и непобедимым монархом к вашим достоинствам, делает их еще более ценными, нежели любая неописуемая красота и приятность». «Что означает, — сказала Мадмуазель, — что господин де Лозен — человек, лучше всех в мире умеющий по любому поводу придумать нечто удивительно галантное; и сколько бы я ни просила меня от этого избавить, его острый ум не может себя к тому принудить. Возможно ли, что во всем мире есть лишь один Лозен, способный на столь редкую изобретательность, единственный, кто может похвалиться речами самыми прекрасными и изысканными, достойными беседы самых лучших умов нашего века? Что до меня, — продолжала она, — то я не понимаю, откуда вы берете все это, и не могу не удивляться новизне, которую вы выявляете во всем». «Совсем не сложно произносить и говорить красивые вещи, — подхватил господин де Лозен, — когда имеешь счастье видеть, с каким блеском они отражаются в Вашем Королевском Высочестве! Когда имеешь честь с вами беседовать, то легко и почетно превращаться в ученого!» «Оставим это, я знаю, что мне вас не обыграть, так что скажите, что вам сказал король». «Король просит вас, Мадмуазель, — продолжал господин де Лозен, — приготовиться отправиться вместе с королевой; и просит очень настойчиво. Я знаю, что требовалось повеление, дабы вы не остались здесь, — сказал он, улыбаясь и весьма радостно, — ибо мне было бы тяжело, а то и невыносимо сохранять душевное спокойствие, не имея возможности в любой момент вам засвидетельствовать свое покорнейшее почтение. И я буду всю жизнь благословлять тот момент, когда мне посчастливилось сделать так, чтобы двор не уехал без вас. Да, Мадмуазель, я трудился со всей горячностью и прилежанием, ибо моя должность и строгие обязанности требуют, чтобы я повсюду следовал за королем; и, когда бы Ваше Королевское Высочество остались здесь, быть вынужденным удалиться от места, где вы пребываете, для меня означало бы разорваться надвое. Тысячу раз прошу прощения, Мадмуазель, если я изъясняюсь слишком вольно и действовал без вашего дозволения, но я думал, что, служа самому себе, я вас не оскорблю и что вы не будете против поездки вместе с королем, который вас нежно любит и часто давал мне это понять своими искренними и страстными речами». «Я отнюдь не сержусь, — отвечала красавица, — напротив, я хочу вас поблагодарить, ибо это мне весьма приятно. Говоря откровенно, безразличие, которое я выказывала этим утром по поводу путешествия, отчасти было призвано выявить, так ли близко к сердцу вы принимаете мои интересы, как говорите, и как легко сможете вы меня оставить; ибо я знала, что, обладая привязанностью, которую вы уже давно мне выказываете, и вашим умом, вы обязательно что-нибудь предпримете по этому поводу; и я даже убедила себя, что вы возьметесь за дело всерьез и, имея более других свободный вход к королю, сможете добиться успеха; не знаю, смогла ли бы я вас когда-нибудь простить, если бы вы поступили иначе. Так что я вас благодарю, и помните, что я никогда не забуду оказанную услугу, чему вы увидите доказательства раньше, чем рассчитываете, которые вас удивят, и вы поймете, что вверили себя не самой неблагодарной особе, а той, что, быть может, заслуживает даже больших забот, чем вы ей рассыпаете».

Вот как бывает, когда нам сопутствует удача: все, что мы предпринимаем, идет нам на пользу.

В 1653 г., закончив работу над «Жизнью госпожи де Фукероль» и прочитав «Мемуары» Маргариты де Валуа, Мадмуазель решила взяться за собственное жизнеописание. Как и многим участникам Фронды — кардиналу де Рецу, герцогу де Ларошфуко, герцогине Немурской и целому ряду других, — ей хотелось объяснить свой образ действий и изложить свою версию исторических событий. За время изгнания она успела рассказать о детстве и юности, о политических потрясениях 1648–1652 гг. и о последовавшей опале. Таким образом, первая часть ее «Мемуаров» была закончена в 1658 г., когда ей было дано позволение вернуться ко двору. Следующий импульс поведать о перипетиях своего существования возник у Мадмуазель в 1677 г. Снова взявшись за перо, она описала события своей жизни с 1658 по 1670 г., закончив историей несостоявшегося брака с Лозеном. В третий раз она вернулась к «Мемуарам» после 1688 г., уже окончательно порвав с Лозеном, чтобы поведать о тех жертвах, которые ей пришлось принести ради его освобождения, и о том, как он ей отплатил.

Таким образом, несмотря на кажущуюся целостность фигуры повествователя, на самом деле в «Мемуарах» мадмуазель де Монпансье друг друга сменяют три рассказчицы: первой от двадцати шести до тридцати лет, второй — за пятьдесят, третьей — за шестьдесят. Это сказывается на изменении тональности повествования, в котором сперва преобладает героическая интонация, затем — лирико-драматическая и, наконец, отстраненно-моралистическая. И хотя такое распределение не соответствует принятому в ту эпоху делению на возрасты, много раз упоминаемому самой Мадмуазель (пора женской молодости простиралась от шестнадцати до двадцати шести лет, все последующее считалось временем увядания), психологически оно не столь от него далеко. Вполне понятно, что проблема возраста является одним из лейтмотивов ее истории с Лозеном. Хотя, как уже говорилось, высокое положение внутри сословной иерархии освобождало ее от многих возрастных конвенций, она прекрасно отдавала себе отчет, что «великая принцесса» одновременно являлась «девицей сорока трех лет». Тут стоит уточнить, что волновал ее отнюдь не биологический возраст, хотя она не упускала случая похвастаться свежестью лица и крепким сложением (заметим, что Сен-Симон вполне допускал, что у нее с Лозеном могли быть дети). [277] Куда большую проблему представляли общественные ожидания. Дело было не в том, что «девице сорока трех лет» нельзя было выйти замуж, но в мотивации подобного брака. Случай Мадмуазель был сложен тем, что у нее не было ни одного убедительного (с точки зрения общества) резона стремиться стать женой Лозена: ее не подталкивала к этому ни экономическая необходимость, ни желание сословного продвижения, ни возрастные конвенции. Поэтому ей приходилось ссылаться на желание поумерить аппетиты своих наследников и иметь спутника, который мог бы скрасить ей остаток жизни.

Мемуарный жанр в XVII в. имел немаркированную, хотя вполне определенную позицию в системе исторических жанров, принадлежа к наименее нормативной ее части. Термин «мемуары» редко употреблялся сам по себе, без уточнения, имевшего ограничительный смысл (мемуары для составления будущей истории), или без конкретизации темы (напомним, что госпоже де Лафайет приписываются «Мемуары французского двора за 1688 и 1689 годы»). В целом мемуары считались подготовительным материалом, который должен был лечь в основу более сложной конструкции. В этом смысле они обнаруживали свое внутреннее сродство с «мемуаром» — памятной запиской или докладом по какому-либо конкретному поводу. Можно сказать, что для человека XVII в. мемуары были своего рода памятной запиской, подаваемой в некий департамент истории, чтобы жизнь автора была приобщена к общему своду. Соответственно, чаще всего автор мемуаров описывал ту часть исторического пространства, которая была доступна его взгляду (вспомним уже процитированный пассаж о «песчаных пустынях» бессознательного из мемуаров королевы Марго). Именно в этом заключался их личностный характер в противоположность интимному повествованию второй половины XVIII–XIX вв.