Чтение онлайн

Когда в 1586 году Бруно вернулся в Париж, переправившись через Ла-Манш вместе с Мовисьером, французским посланником, защитившим его от неприятностей в Англии, он нашел обстановку менее благоприятной для своего "секрета", чем два года назад, когда он посвятил "Тени" Генриху III. [697] Теперь король был почти беспомощен перед крайней католической реакцией, возглавляемой фракцией Гиза и получающей поддержку от Испании. Накануне войн Лиги, которым предстояло свергнуть с престола короля Франции, Париж был полон страхов и слухов.

В охваченном тревогами и волнениями городе Бруно не побоялся выступить против парижских докторов с антиаристотелевской программой философии. Обращение его ученика, Жана Энкена (французского Александра Диксона, выступившего от лица Учителя) было направлено в адрес университетских докторов, собравшихся в Колеж де Камбре, чтобы его выслушать. [698] Это обращение было сходно с выступлением самого Бруно (в Cena de la ceneri) против аристотелианцев Оксфорда. Философию живого универсума, наделенного божественной жизнью, философию гнозиса или постижения божественной природы, речь в Коллеж де Камбре противопоставляла мертвой и пустой физике Аристотеля.

В то же время Бруно публикует книгу под названием Figuratio Aristotelici phisici auditus, [699] научающую тому, как запоминать физику Аристотеля с помощью рядов мифологических образов памяти, которые должны быть включены в изящную систему памяти. Запоминание физики Аристотеля с помощью искусной памяти принадлежит доминиканской традиции — Ромберх в своем примечательном Своде памяти рассказывает следующую историю:

В рассказе упоминается точное заглавие, которым Бруно называет компендий аристотелевской физики, De auditu phisico, и дан проект того, как этот трактат можно запомнить при помощи искусной памяти, что Бруно и задумал осуществить.

Мною намеренно употреблено выражение "задумал осуществить", поскольку здесь есть небольшая особенность. Зачем Бруно понадобилось, чтобы мы запоминали мертвую и пустую физику Аристотеля? Почему нас не побуждают привлекать в память живые энергии божественного универсума с помощью магически оживленных образов? Возможно, однако, что книга написана как раз об этом. Мифологические фигуры следует использовать в качестве образов памяти: Олимпийское Древо, Минерва, Фетида — как материя, Аполлон — как форма, "великий Пан" — как природа, Купидон — как движение, Сатурн — как время, Юпитер — как перводвигатель и т. д. [701] Эти формы, одушевленные магией божественных пропорций, могли бы вобрать в себя всю философию Бруно и служить имагинативными средствами ее постижения. Когда же мы видим, что система мест, [702] по которым следует распределять образы ( ил. 14c ), это одна из тех гороскопических диаграмм, что можно обнаружить в "Печатях", становится понятно, что образы могли быть магически одушевлены и соединены с космическими силами. И действительно, связь этой книги с "Печатями" устанавливается в самом начале, когда читателю предлагается обратиться к "Тридцати Печатям" и выбрать оттуда наиболее подходящую — будет ли это Печать Живописца, или Скульптора, или же какая-то другая. [703]

Система памяти, посредством которой "изображается" физика, сама по себе противоречит этой физике. Книга представляет собой Печать — часть похода на парижских докторов, подобно тому как "Печати" в Англии являлись отдельной операцией в общем наступлении на докторов Оксфорда. Зевксис или Фидий, живописные или скульптурные образы, величественные и значительные образы памяти, демонстрируют бруновское понимание живого мира, путь постижения его через деятельность воображения.

Оставив Париж, Бруно странствует по Германии и останавливается в Виттенберге, где пишет несколько книг, среди которых — "Светильник тридцати Изваяний" (в дальнейшем, для краткости, мы будем называть ее "Изваяния"). Хотя почти достоверно известно, что эта неоконченная работа написана в 1588 году в Виттенберге, она не была опубликована при жизни Бруно. [704] В "Изваяниях" он сам осуществляет то, что советовал сделать читателю в "Изображении". Он останавливается на Печати Фидия Скульптора. Высящиеся в памяти мифологические изваяния, высеченные художником микеланджеловского духа, не просто выражают или иллюстрируют философию Бруно, они есть его философия, указывающая силе воображения путь постижения универсума. Каждая серия начинается "неизобразимым" понятием, затем следуют изваяния.

В этих сериях представлена философская религия Бруно, религиозная философия. Неизобразимый Oрк, или БЕЗДНА, означает бесконечное желание и тягу к божественной бесконечности, жажду бесконечности, [705] как в De l'infinito universo e mondi. АПОЛЛОН изображается правящим своей колесницей, он стоит в ней обнаженный, его голову венчают солнечные лучи, это МОНАДА или ЕДИНОЕ, [706] центральное солнце, к которому устремлены объединяющие усилия Бруно. Затем — САТУРН, размахивающий своим серпом, это Начало или Время. ПРОМЕТЕЙ, терзаемый коршуном, олицетворяет Причину действующую [707] (эти три изваяния объемлют собой предмет бруновской работы De la causa, principio, e uno). Натянувший свой лук СТРЕЛЕЦ есть направленность на объект, [708] (как в мистических озарениях De gli eroici furori). КЕЛУС означает естественное благо, явленное законами природы, симметрию звезд, естественный порядок небес, устремленный к доброму началу, [709] бруновский поиск следов божественного в fabrica mundi. ВЕСТА призвана означать моральное благо, то, что движет человеческое сообщество к благу, бруновское требование социальной этики и человеколюбия. С ВЕНЕРОЙ и ее сыном КУПИДОНОМ мы отыскиваем единящую силу любви, живой дух живого мира, [710] как в бруновской религии Любви и Магии.

Одно из важнейших изваяний — МИНЕРВА. Она есть ум (mens), божественное в человеке, отображающее божественный универсум. Она есть память и припоминание и приводит к искусству памяти, одной из дисциплин религии Бруно. Она есть неотъемлемая связь человеческого разума с божественными и демоническими способностями и выражает веру Бруно в возможность установления подобных связей посредством ментальных образов. По ЛЕСТНИЦЕ МИНЕРВЫ мы поднимаемся от первого к последнему, собираем во внутреннем чувстве внешние виды, с помощью искусства [711] упорядочиваем действия ума в единое целое, в чем выражается то исключительное значение, которое Бруно придавал искусству памяти.

От "Изваяний" я оставляю только самый минимум и лишь в малой степени передаю силу работы, описывая внешний вид фигур и их атрибуты. Это одна из наиболее впечатляющих книг Бруно, она совершенно ясно показывает, что он остается верен своему убеждению что Поэт, Философ и Художник суть одно. Во введении он утверждает, что не вносит ничего нового своей работой, но лишь частично возрождает великую античность, еще раз обращаясь

В этом отрывке три линии мысли Бруно соединяет в одну. Он ссылается прежде всего на теорию древних о том, что их мифы и сказки скрывают в себе истины естественной и моральной философий. Mythologia Наталиса Комеса — книга эпохи Ренессанса, в самой простой форме разъясняющая истины естествознания и морали, содержащиеся в мифах. Бруно знал эту работу и использовал ее в "Изваяниях", хотя философия в них является его собственной. Он убежден, что мифы доставляют ему подлинную античную философию, оживление которой составляет его цель.

Его теория мифологии задействует память. Бруно переворачивает обычное представление о том, что древние скрывали тайны в мифах, утверждая, что, напротив, с их помощью они открывали и разъясняли истины, чтобы их легче было запомнить. Затем слышится отголосок томистской и доминиканской теории искусства памяти, гласящей, что "sensibilia" легче удерживать в памяти, чем "intelligibilia" и поэтому мы можем использовать при запоминании, по совету Туллия, "телесные подобия", поскольку они помогут нам направить дух на умопостигаемые вещи. Доминиканское воспитание помогает Бруно глубже усвоить томистскую нацеленность искусства на духовные и религиозные интенции. Мы скажем все об "Изваяниях", если добавим, что они содержат "интенции", последние выражают не только природную и нравственную истину, но и направленность к ней души. Хотя теория и практика памяти Бруно радикально отличались от памяти Аквината, именно благодаря религиозному употреблению образов памяти смог появиться бруновский способ обращения памяти в религиозную дисциплину.

Наконец, когда Бруно говорит о чередовании света и тьмы и о том, что теперь свет возвращается вместе с ним, он имеет в виду герметическую, или "египетскую" философию, и магическую религию египтян, которые, как сказано в герметической книге "Асклепий", знали как создавать статуи богов, чтобы привлечь с их помощью небесные и божественные способности. Описание этих изваяний содержит множество магических и талисманных деталей. [713] Камилло интерпретирует магию статуй "Асклепия" как магию художественных пропорций, и Фидия Скульптора следует, видимо, также воспринимать как "божественного" художника Ренессанса, вылепившего в памяти Бруно прекрасные изображения богов.